Пестрые истории
Шрифт:
Порой случай затевает прямо-таки гротескные игры со смертью: словно бы сожалея о жестокой кончине, которую уготовил заживо похороненным, он вдруг буквально в последний момент вырывает из свежей могилы приговоренного к ужаснейшему концу.
Доктор Уинслоу рассказывает историю одной француженки, которую похоронили по всем правилам и обычаям на кладбище Орлеана. Лакей знал, что у покойной на пальце осталось дорогое кольцо. В ту же ночь он отправился, чтобы добыть это кольцо. Раскопал могилу, открыл крышку гроба и хотел было снять кольцо с пальца. Но дело шло туго, тогда он, достав нож, собрался совсем отсечь упрямый палец. Но в тот самый момент, когда он вонзил нож в основание пальца, покойная вскрикнула от боли. С перепугу слуга умчался, куда глаза глядят, а очнувшаяся женщина, с трудом выбравшись из гроба, побрела домой. После чего прожила еще десяток лет. В этой истории только один недостаток: очень похожее рассказывает и Таллеман де Рео о матери-гугенотке
Полную видимость достоверности имеет другой случай. О нем сообщает серьезное научное издание — «Journal des sciences physiques» (майский номер за 1838 год). Филипп Марбуа, гражданин Лилля, 58 лет, сильно повздорил с женой и в пылу ссоры его хватил удар. Через три дня, 16 января, он был похоронен. Стояла необычайно холодная погода, земля смерзлась как камень, гроб с телом смогли кое-как опустить в неглубокую могилу. Через неделю, 23 января, мороз отпустил, могилу вскрыли, чтобы похоронить покойного нормально. Туш из гроба послышались рыдания, открыли крышку, достали живого, его удалось совершенно привести в норму.
Таким образом, мнимая смерть продолжалась целых десять дней.
Франсуа Сивилль, дворянин из Нормандии, подписывая официальные бумаги, всегда под своей подписью выводил: «Умер, похоронен, воскрес». Напрасно ему говорили, что такое на официальных бумагах ставить нельзя, старый господин упрямо держался своих обозначений, говоря, что он достоин такой подписи. Кем же был этот человек такой удивительной судьбы?
Свою историю он записал сам, а его семья опубликовала по рукописи, находившейся в ее собственности [220] .
220
F. M. Misson. Nouveau voyage d’Italie. La Haye, 1702; III. С. 361.
В 1562 году французские войска осадили Руан, находившийся в руках протестантов (гугенотов). В охране крепости капитаном служил Сивилль, тоже протестант, дворянин. Во время осады он получил пулю в правую щеку и, свалившись со стены, упал в крепостной ров, там и лежал, распластавшись, без всяких признаков жизни. Так случилось, что похоронили капитана с обычной для того времени простотой: вырыли неглубокую яму, бросили в нее тело, сверху еще один труп, и закидали землицей [221] .
221
В те времена легко могло случиться, что раненых хоронили заживо. Некогда было с ними возиться. Анекдоты всегда точно отражают общее отношение, такой анекдот дошел до нас из XVI века, в нем говорится об одном офицере-швейцарце, которому было поручено убрать трупы с поля сражения. Когда солдаты предупредили его, что среди тел есть такие, кто просит пить и стонет, привыкший к строгой дисциплине швейцарец отвечал: «Ну да, псе пить хотят, если их послушать, среди них нет ни одного мертвого». (Стихотворное изложение Peluchon-Destouches, поэта и председателя трибунала: Le petit-neveu de Воссасе. Amsterdam, 1787; II, 32.)
С 11 часов утра до 6 вечера лежал капитан Сивилль под землей. Был у него верный слуга, с наступлением вечера испросил он разрешения у командира разыскать тело своего господина и позаботиться о достойном его захоронении. Монтгомери, комендант крепости, дал такое разрешение и еще приставил к слуге одного офицера. Они отыскали на краю рва свежую могилу, слуга раскопал ее и вытащил два трупа. Ни в одном из них не признал он своего хозяина, настолько лицо его было изуродовано ужасным шрамом и испачкано грязью, смешавшейся с кровью. Уложил он трупы опять в могилу, присыпал землей и отправился было дальше. Но тут офицер заметил, что рука одного торчит из земли, подошел ближе, чтобы закопать ее в землю. Тут при свете луны что-то блеснуло: это был бриллиант перстня на пальце убитого.Сняв перстень, показал его слуге. Крик радости вырвался у того: он узнал перстень хозяина.Помчавшись к могиле, снова раскопал ее, очистил лицо и только теперь узнал его. Пока он с плачем обнимал и целовал тело, ему почудилось, что голова хозяина все еще теплая.Взвалил тело на спину и отнес в крепость к военным врачам, те посмотрели и сказали, делай с ним, что хочешь, у них очень мало лекарств, их нельзя разбазаривать на такой безнадежный случай. Слуга отнес мертвого капитана к себе на квартиру и там сидел возле него пять
дней и пять ночей. Раненый за все это время даже не шелохнулся, только видно было, что его мучит сильный жар. Тут появились родственники, они позвали врача, врач разжал ему зубы и влил немного мясного бульона, а в рану положил тампон. На другой день тампон вобрал в себя содержимое раны, больному полегчало, он стал потихоньку приходить в себя, только был очень слаб, едва мог шевелить губами, да и жар продолжал упрямо держаться.Но судьбе было угодно, чтобы капитан Сивилль так просто бы не отлежался после захоронения заживо. Тут вышло новое осложнение.
26 октября войска короля штурмом взяли город. Квартиру капитана занял один офицер королевской армии; его слуги подняли больного из его постели и бросили на соломенный мешок в какой-то маленькой комнатенке. Здесь он преспокойно мог бы и погибнуть без соответствующего ухода, только вышло не так. Был у капитана младший брат, его враги прослышали, что в таком-то доме лежит раненый офицер по имени Сивилль, туда они и направились с намерением отправить своего врага (брата капитана) на тот свет. Убедившись в том что это не тот человек, они не стали добивать капитана, а в гневе подхватили его с соломенного мешка и выбросили из окна.Двор, куда выбросили капитана, был конюшенным двором, и под тем самым окном в кучу был сложен навоз. Раненый упал на мягкую навозную кучу без всякого для себя вреда, три дня и три ночи пролежал на навозе в одной рубашке, без еды и питья, на пронизывающем холоде осенних ночей. Никто не подходил к нему в этой суматохе, только одна старушка видела, что он там валяется, но подумала, он мертв.
Среди сторонников короля у капнтана оказался один добрый родич, он прослышал, что здесь будто был какой-то офицер по имени Сивилль, ну и пришел поинтересоваться, что да как. Старушка ему рассказала, что господин этот помер и уже три дня лежит на навозной куче. Родич поспешил туда: Сивилль все еще был жив!Родственник забрал его к себе, стал ухаживать за ним, и выяснилось, что трехдневный пост не повредил ему, а от холода спасло его тепло навозной кучи; жар у него созсем спал. Отвезли его на корабле в замок на берегу Сены, там потихоньку он оправился, несмотря на последнее испытание, через которое ему пришлось пройти во время жуткого лечения: ему на рану клали компресс из пропитанных яичным желтком хлебных крошек.
В августе следующего года он вновь возвратился уже здоровым в высший свет. И снова пошел на военную службу. Дальнейшая жизнь его была полна превратностей; пришлось бежать в Англию от преследований, которым подверг протестантов Генрих III, при Генрихе IV возвратился на родину и стал военным комиссаром. Умер он в 1610 году 74 лет от роду.
Причиной же его смерти стало воспаление легких, которое он подхватил, пробродив полночи под окном одной молоденькой барышни. Злословный свет не преминул сочинить ему эпитафию:
Покоится здесь тот, кто умер дважды.
И дважды к жизни возвращался вновь.
Но в старости познав любовь.
Он умер от любовной жажды.
От этой хвори нет лекарства,
И в том, увы, ее коварство.
Пер. Л. Н. Якушина
Слухи из-под пера писателя
Я опять затрудняюсь заменить это слово каким-нибудь подходящим из родного языка. Я уже писал однажды, что можно выбирать любое: обманывать, надувать, намеренно вводить в заблуждение, тешиться обманом, строить каверзы, дурачить, наставлять нос, плутовать, жульничать, околпачивать, подделывать, — но ни одно из них само по себе не передает всех оттенков смысла этого слова. Итак, я остановлюсь на мистификации.
Блуждающее кривыми дорогами писательское перо не берусь сопровождать по всем его закоулкам. Большинство нынешних читателей они уже не интересуют, лишь специальная наука вынужденно заглядывает в них.
Ряд моих примеров начну с литературного события XVIII века, вокруг которого был поднят страшный шум: с дела Макферсона- Оссиана.
Джеймс Макферсон учительствовал в небольшой деревеньке на севере Шотландии. Имея склонность к поэзии, написал одну героическую поэму в шести песнях («The Highlander»), она была опубликована, но с треском провалилась.
Тогда он задумал другое.
В ту пору англо-шотландское противостояние сказывалось и в литературной жизни. Шотландцы в противовес англизирующим тенденциям правительства стали много уделять внимания памятникам древней кельтской культуры, реконструируя прошлое соответственно песням и балладам на гэльском (шотландском) языке.
Таким образом, вторая книга Макферсона увидела свет в наилучший для нее период времени: «Отрывки из древней поэзии, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского».