Петля

— Но отец проведал, что про их операцию кому-то стало известно. В резидентуре КГБ началась паника, ведь они ожидали доставки самого крупного количества долларов и валюты. Официальные лица из высших эшелонов партии должны были знать о планировавшемся путче. Возможно, они даже знали дату. И так же, как в свое время действовала группа «Одесса» после второй мировой войны, они спешили вывезти из страны золото. Тогда они имели бы достаточно средств за рубежом, чтобы спокойно жить, если путч обернется против них, Горбачева и его компании.

Наташа дрожала и делала затяжку за затяжкой. Она понимала: если кто-то прикончил ее отца, чтобы тот не проговорился, следующей жертвой могла оказаться она сама. В холодной плохо освещенной комнате Поляков впервые заметил морщинки на лице Наташи, казавшемся ему таким свежим и молодым, с чудесной гладкой кожей.

— Я знаю, отец без конца перелистывал свои досье в поисках такого агента, которого он мог бы принести в жертву. Но он увидел, что мало таких осталось. После падения Восточной Германии и ее разведывательной службы «Штази» сотни агентов-нелегалов были вынуждены заметать следы и возвращаться в Москву, пока еще могли это сделать. Так что, я полагаю, не оказалось большого выбора. Я была одной из тех, кто остался западнее недавней границы между двумя Германиями. Я осела в Мюнхене за три месяца до того, как снесли Берлинскую стену. Даже после ликвидации Восточной хоннекеровской Германии я по своему характеру не чувствовала для себя никакой опасности. Под крышей спортивного тренера Марии Руэ у меня была перспектива еще добрый десяток лет снабжать своих сведениями о самых важных достижениях западной технологии и тому подобных делах. Именно поэтому Управление решило сохранить меня там. Но нет! Мой дорогой папочка решил меня подставить. Он должен был охранять тот тайный рэкет, который он и шайка партийных воров создали в Москве.

Поляков видел, как мечется сейчас Наташа. Ее душевное смятение четко отражалось на напряженном лице.

— Отец, видимо, находился в отчаянии. Он приказал одному из агентов в Бонне подбросить репортеру информацию о том, что следующим звеном в этой золотой цепи должна быть я, что золото и доллары будут переправлены в банки Франкфурта и Цюриха именно через меня.

Наташа замолчала. Ее трясло. Она все еще не могла примириться с мыслью о том, как близко она находилась к тому, чтобы оказаться в руках германской службы контрразведки.

— Это была, конечно, липа. Я ничего не знала о той сети, которой руководил мой отец.

Полякову ничего не оставалось, как поверить ей.

— Я тогда учила школьников из старших классов преодолевать деревянные заборы и лазить по канату и ждала распоряжений из Центра, которых, за исключением личных просьб со стороны Марченко, так и не дождалась.

Наташа затянулась в последний раз и затушила окурок.

— Отец оказался мерзавцем. Ему выгодно было навести репортера на меня, а не на истинного сообщника по переброске золота. Бруно, Бруно Клайбер — так звали репортера. Но газетчик совершил элементарную ошибку. Заявись он ко мне на квартиру, создал бы для меня большую проблему. Вместо этого он позвонил мне по телефону, просил назначить встречу. Я отложила ее на сорок восемь часов. Ждала приказа из Москвы и настроила свой приемник на определенную частоту Первого управления. Но вместо мужского монотонного голоса, говорившего на немецком, который я слышала все последние годы «холодной» войны, я услышала женский, говоривший по-русски. Как хороший агент, я ждала тридцать часов. Я ждала, что назовут мой личный номер. Затем ждала обычный набор закодированных цифр. Я еще ждала.

Полякову казалось, будто он знает, что скажет Наташа, но ему хотелось услышать это от нее самой.

— Однако ничего не произошло, Олег Иванович. Поскольку Лубянка разваливалась, в начавшейся после провала путча охоте за ведьмами они все попросту забыли обо мне. Это из немецких газет, а не от московского Центра я узнала, что КГБ распустили. Теперь там сидел новый хозяин — Бакатин. Новый шеф внешней разведки — Примаков. Они вывели из подчинения ГБ двести двадцать тысяч пограничников и разделили КГБ на МРСС — межреспубликанскую службу безопасности и ЦРБ — Центральную разведывательную службу, — кричали мне германские газеты и радио. Затем, когда Россия стала отдельной республикой, они назвали это РРС — Российская разведывательная служба. Но и это я узнала из передач радио «Свобода».

Наташа распалилась. Все эти недавние переживания, оттого что сначала ее предали, а потом забыли, отразились сейчас на ее лице.

— Конечно, я инстинктивно сумела разобраться в том, что происходило. Но мои контактеры в Москве, вероятно, гораздо больше беспокоились о своей карьере, о собственной шкуре, а не о служившем верой и правдой офицере, отправленном за рубеж, чтобы с риском для жизни служить «социалистическому отечеству». Перевертыши, вот кем они оказались, — вонючие перевертыши! Они оставили меня одну, и лишь немецкие газеты были моим единственным источником информации.

Наташа трясущимися руками взяла вторую сигарету.

— Почему журналист решил побеседовать со спортивным тренером? Я подозревала, что меня скомпрометировали, хотя и не знала, при каких обстоятельствах. Но я не могла ждать, когда все прояснится. Я схватила восемнадцать тысяч марок, которые лежали в сейфе за плитой, отправилась в мюнхенский аэропорт и села в первый же самолет. Он летел в Копенгаген. Но это лучше, чем Германия, и оттуда было достаточно просто добраться до Москвы.

— А твой отец? — спросил Поляков.

— Я же сказала: он оказался полным мерзавцем. Раньше я любила его. Привыкла глубоко уважать. Он был для меня идеалом. Я и мысли не допускала, что он может совершить подлость. Он воспитал меня в духе преданности КГБ. Он всегда говорил, что сделает все, чтобы мое будущее было связано с Центром. Он думал, что в Бонне он находится в безопасности, что может пересидеть бурю под крышей посольства. Однако пришел приказ из МИДа об его отзыве, и он лишился дипломатической неприкосновенности. Он уже знал, что немецкая служба безопасности расшифровала его тайную деятельность. Понимал, что немцы арестуют его. Ему необходимо было хотя бы прикрыть своих партийных боссов и сообщников, и тогда он решил пожертвовать собственной дочерью.

Она замолчала, испытывая горечь от того, что произошло и о чем она заставила себя рассказать.

— Александр Александрович решил вернуться в Москву и под защитой КГБ выждать время. Он будет среди своих политических единомышленников, друзья уберегут его. Но, вернувшись, узнал, что одни его товарищи в тюрьме за участие в путче, другие предпочли покончить самоубийством, а большинство было вынуждено уйти в отставку, поскольку не смогли смириться с проводимыми реформами.

Все это было знакомо. Профессионал Поляков не мог не сочувствовать Трофименко, оказавшемуся в затруднительном положении.

— Но потом твой отец упал с балкона…

Наташа не раз перебирала в памяти доказательства и версии. Она беспомощно пожала плечами. Не хотелось верить в то, чего она опасалась.

— Мне нужна твоя помощь, храбрый товарищ Олег Иванович. Я хочу, чтобы ты помог мне узнать, как умер мой отец. Мне кажется, ты тоже этого хочешь. Вместе мы обнаружим правду о золоте, долларах, узнаем, на кого в Москве работал мой отец и кто его убил. У меня есть свои подозрения, но мне нужна объективная истина. Договорились? А теперь…

Она улыбнулась, сбросила покрывало, перекатилась к Полякову и крепко обхватила его одной рукой за шею, а другой пошарила между его ног.

— Хорошо… Твердый. Живой. Теплый. Как у молодого…

Наташа возбужденно поводила губами по его небритому подбородку, затем опустила груди на его соски и начала нежно круговыми движениями ласкаться. Почувствовала, как он весь напрягся. Резким движением села на него, слегка приподнялась, чтобы он мог просунуть пальцы.

— Ну, погладь, погладь там… Повыше… Глубже… Боже, как хорошо!