Петля

Узбек подталкивал русского, и, видимо, ему это нравилось.

— Будь благодарен за то, что подбросили тебя сюда из Хивы. По крайней мере не пришлось шагать пешком. И спасли тебя от мести Раджабова. Этот лох не дает поблажки тем, кто пытается ему приказывать. Они расплачиваются своими жизнями — всегда.

Но откуда узбеку было известно о целях поездки Полякова в Ташкент? Секрет! Этот коротышка, должно быть, сказал. Он видел, как охрана тащила полковника от обеденного стола и затем впихнула в «Волгу», чтобы направить вниз по тянь-шаньскому склону к неизвестной судьбе. Сукрат должен был понять, что Поляков — враг Раджабова.

Узбек хлопнул Олега Ивановича по руке, давая понять, что пора сходить с грузовика. Другой боевик поставил русского на ноги, откинул брезент в задней части машины и заставил сойти вниз. Поляков попытался сопротивляться. Но, получив удар в лицо ногой, вывалился из машины и несколько секунд не мог прийти в себя. Свет от тормозного сигнала ударял красным в лицо, а песок с порывами ветра хлестал по ногам и забирался внутрь штанин. Узбекский начальник смотрел сверху.

— Возвращение этого золота — наша победа, а не твоя и не ваша, — прохрипел он. — Если мы заключаем сделку, то доставляем, что нужно. Если нам обещают деньги, мы любим, чтобы нам платили. Узбекистан — наша территория, и никто не может встать у нас на дороге. Никакие русские. И никакая новая армия Содружества. Ни КГБ, ни РГБ или как там еще вы себя теперь называете. И даже лично вы это сделать не в состоянии, товарищ… товарищ?

Было похоже, что узбек знал его имя, но не хотел этого показывать. И что он имел в виду, когда упомянул о «сделке»? Сделка с кем? — недоумевал Поляков. Узбек сильно стукнул прикладом по кузову грузовика, и шофер, повинуясь сигналу, переключил скорость. Через двадцать секунд три грузовика исчезли из виду, отсвечивала только цепочка красных огоньков, двигавшихся на восток в холодную пустоту предзакатного неба, раскинувшегося над Кызылкумами.

Олег Иванович закрыл глаза и выругался. Он потерпел поражение. Он думал о том, как разъярится Марченко, и о реакции московского Центра. Тренировки в КГБ отменно подготовили его к тому, чтобы переносить голод, жажду, чрезмерную жару, холод, даже физические страдания. Но он чувствовал, что все это — в прошлом. Теперь он за короткий срок дважды испытал прелести плена, его вышвырнули в суровую пустыню, и Поляков чувствовал себя выдохшимся, усталым, деморализованным. Но полученная в КГБ закалка еще властвовала, она требовала действий. Надо пересилить себя.

Взобравшись на скалистый холм, он увидел всего метрах в трехстах впереди шлагбаум, преграждавший путь. Он ощущал в некогда, вероятно, чистейшем воздухе пустыни примеси всяческой дряни — кислый привкус копоти, выделявшейся при переплавке свинца и цинка, и газов, образовывавшихся в процессе выплавки золота — процесса, которого никому из посторонних не дано было видеть. Эти газы сушили глотку, его опять замутило. Но он знал, что медлить нельзя. Полковник двинулся вперед, и скоро ему удалось понять, в чем заключается одна из особенностей Зарафшана. Вооруженные солдаты патрулировали вместе с полицией дорожное движение, и весь город с карьером и производством был окружен тройной проволочной оградой.

«Золотой город» был занят работой все двадцать четыре часа, все семь дней недели, это давало Полякову возможность кое-что рассмотреть и понять. Полковник слышал, как пыхтит камнедробильная машина возле открытых разрезов. Он видел огни машин, перевозящих руду на плавильные заводы и возвращающихся обратно с пустыми кузовами. Он разглядел жилые кварталы новостройки — мечты социалистической действительности, где здания стояли правильными рядами, отбрасывая свет окон и на небо, и на окружавшую их пустыню. В них жили инженеры, горняки, геологи, покинувшие свои дома в России ради хорошего заработка, различных привилегий и гарантированной квартиры в удушающей жаре узбекских просторов. Но что же сейчас? Ведь в развалившейся советской империи никто не имел законных преимуществ. Теперь каждый боролся за себя, в том числе и русские рабочие, привязанные намертво к Зарафшану, зарабатывающие бесполезные рубли и не имеющие возможности куда-нибудь выехать даже за большие деньги.

Поляков распознал отчетливый рокот турбовинтового «Ан-26», катившегося по взлетной полосе где-то справа. И он зашагал в направлении, как он представлял, на юго-восток. Хотел сделать крюк по холмистой, заросшей низким колким кустарником местности в обход проволочного забора, затем пересечь песчаную полосу на окраине аэродрома. Способность определять направление и расстояние не подвела. Примерно через пятнадцать минут он оказался у ограды взлетной полосы и притаился меж двух радаров на обочине аэродрома. Сухие кустарники вокруг взлетной полосы начали приобретать очертания, когда стал пробиваться первый голубой отсвет, наполняющий пустынный пейзаж с востока. Без бинокля трудно различались детали того, что было перед ним и что там происходило. Но он все же разглядел, как работники наземной службы вертелись вокруг кормовой части грузового «Ил-76». Бензозаправщик отчалил. Команда, трое, взобрались в низко сидящий фюзеляж, зажегся свет в пилотской кабине.

В течение нескольких минут ничего не произошло. Легкий ветерок сдувал ночную прохладу. Прогретый воздух над гудронированной полосой снова начал дрожать, искажая вид местности. Затем совершенно отчетливо проявился «КамАЗ», под военной охраной он двигался медленно от ангара к «Ил-76», сделал большой полукруг и остановился, притиснувшись задним бортом к хвостовому люку. Полякову казалось, что он узнал машину, на которой выехал из Хивы. Солдатский наряд быстро окружил самолет, хотя возможность нападения в этом чрезвычайно охраняемом районе пустыни была весьма и весьма маловероятна. Полковник видел, как за оградой автопогрузчик перебрасывал тяжелые чушки из «КамАЗа» в брюхо воздушного грузовика. Минут за десять все было закончено, груз находился в полной безопасности. Автомашина отъехала в сторону. Наземная команда подняла хвостовую лесенку, и лишь тогда охрана удалилась к «КамАЗу».

На спине и под мышками у Полякова прилипала рубаха, жара над пустыней вновь поползла к обычной отметке в сорок восемь градусов. Полковник чувствовал недомогание, оно усугублялось какой-то тревогой. Он сперва подумал, что следовало бы воспользоваться тем шансом, какой предоставляла эта обычная на вид переброска зарафшанского металла в московские хранилища. Но было ли это золото, изъятое узбекской бандой с дачи Раджабова в Хиве?

Даже после подробных описаний и наставлений Марченко для Полякова многое здесь, на месте, оказалось непонятным. Слишком много фактов, они не укладывались в схему. И у него самого тут, в пустыне, появились бредовые мысли. Даже с напутствием генерала он не обладал полномочиями так глубоко вторгаться в строго охраняемую военную зону. Ему следовало, предъявив документы, втереться на борт «Ильюшина» и вернуться в Москву. Нет, удостоверение КГБ не годится. Надо было сунуть валюту или рубли, много рублей, всем и каждому, изобразив из себя русского горняка. Но все равно стребовали бы пропуск, прописку…

Из своего убежища Поляков видел, как вырвалось пламя из сопел двигателей. Тяжелый воздух наполнился резким гулом четырех моторов. Охрана отошла подальше и наблюдала, как машина набирала скорость. Самолет не сделал остановки перед взлетом, а оторвался с ходу и, круто набрав высоту до двух тысяч метров — методика, разработанная пилотами в Афганистане, чтобы избежать обстрела ракетами земля-воздух, — взял курс на север. Серебряное брюхо сверкало: всходило солнце. По расчетам Полякова, четыре часа спустя груз прибудет в хранилище Российского Центрального банка в аэропорту вблизи Москвы. Но какое это ничье золото, спрашивал себя полковник.

Марченко предупреждал: «Они все мерзавцы, эти узбеки». Наблюдая, как «Ил-76» с безадресным сокровищем исчезал в яркой голубизне над Кызылкумами, Олег Иванович понял, что имел в виду Марченко и почему…

Был момент, когда полковнику послышались шаги и затем какой-то говор. Но он не ощутил боли от того, что последовало.

Всего лишь тупой удар.

Глава 6

Резкий скрип больничных носилок, на которых лежал Поляков, вернул его к жизни. Он заставил себя преодолеть боль и открыть глаза, но увидел и ощутил лишь грубую простыню, накрывшую его. Он пытался пошевелить ногами и руками. Однако тело прочно сковали бинтами. Душный, горячий, пропахший потом воздух под простыней был невыносим.

Он слышал шарканье двух пар башмаков. Затем донесся шум моторов, голоса, отчетливая суматоха аэродромной жизни. Вонь авиационного бензина заползла в ноздри. Сильное головокружение и потеря ориентировки не помешали определить, что он все еще находится в аэропорту Зарафшана, но, видимо, в помещении отделения охраны.

Его понесли вверх по наклону. Передняя часть носилок приподнялась, и ботинки идущего впереди издавали металлический звук. Затем ветерок перестал обдувать простыню и все аэродромные шумы смолкли. Поляков почувствовал, что находится внутри обширной утробы транспортника.