Петля

К тому времени как Марченко добрался до глухих и темных архангельских боров, он еще не нашел объяснения возникшей загадке. Передние фары осветили ворота охраняемой территории, где обосновалось высшее руководство. Лимузин резко замедлил скорость. Из проходной выскочила старая Катя в накинутом на плечи ватнике и меховой ушанке. Она махнула шоферу, чтобы тот проезжал, и улыбнулась той самой беззубой улыбкой, которой уже восемнадцать лет встречала всех «своих» и званых гостей.

Прежде чем добраться до этой запретной территории, машина петляла по неосвещенному шоссе, покрытому после оттепели наледью, которая часто служила причиной аварий, когда несущиеся с большой скоростью начальственные лимузины сталкивались с проржавевшими малолитражками, «Ладами» и «Москвичами», принадлежавшими местным крестьянам или фабричным рабочим. Однако внутри дачной зоны подвеска «ЗИЛа» получала отдохновение, ибо машина въезжала на только что уложенный асфальт тридцатисантиметровой толщины, без малейших признаков снега или, упаси Боже, льда.

Так что и после краха и развала ленинско-сталинской империи эта территория осталась неприкосновенным заповедником прочно установившихся привилегий. Обширные дачи были отделены друг от друга плотными естественными оградами из деревьев. В пригородах Лондона, Токио или Нью-Йорка состоятельные люди платили бы огромные деньги за такую собственность. Но под Москвой высшие или особо влиятельные аппаратчики, подобные Марченко, продолжали пользоваться этими благами бесплатно. Образ жизни в окруженных высокими заборами владениях подобного рода был почти подобен фантастическому существованию на другой планете. Привилегированные обитатели Архангельского мало обращали внимания на унизительное бытие неимущих обитателей столицы — бомжей, рыскающих по помойкам в поисках остатков пищи, проводящих ночи на вокзалах или чердаках, около вентиляционных вытяжек; на старух и калек, нищенствующих в переходах метро, на пенсионеров, выпрашивающих гнилье у наглых базарных торговцев. Впрочем, всех их здешние обитатели и не видели…

Обогнув по широкой кольцевой дороге центр поселка, машина остановилась около крыльца. Марченко быстро поднялся, не застегивая толстую шубу. Как всегда, Таня ждала у входа: ее известил телефонный звонок Кати из проходной. Никаких слов, обычные объятия и последующие три поцелуя в щеки — ритуал, выработанный за тридцать пять лет совместной жизни.

Хозяин бросил верхнюю одежду в руки жены и энергично вошел в холл. Таня семенила за ним услужливо и покорно, как, считала она, и положено советской женщине. В то время как Марченко из послевоенного тощего подростка в несменяемых круглый год лыжных штанах, из левофлангового в роте курсанта пограничного училища, застенчивого, излишне вежливого замполита заставы, робкого стажера-следователя на Лубянке превратился в самоуверенно-обходительного, прекрасно одетого генерала, заботящегося и о модных галстуках, и о костюмах и рубашках, в его жене навсегда сохранились все черты девахи столичной окраины. Убранные в высокий пучок крашеные каштановые волосы, толстые шерстяные колготки под неряшливым платьем, слишком яркая губная помада и неумело наложенный грим сперва раздражали неуклонно идущего вверх по служебной лестнице мужа, он воспитывал, стыдил, попросту орал, после же махнул рукой и перестал ходить с женой в семейные дома, если же приходилось самим принимать гостей, сам вызывал модистку и парикмахершу и, подобно ротному старшине, дотошно проводил осмотр внешнего вида супруги.

— Звонил товарищ Зорин, — сообщила она услужливо, убирая в гардероб его пальто.

Марченко остановился перед камином, где полыхал жаркий огонь. Настойчивость Зорина раздражала и сбивала с толку: эта черта характера совсем неожиданно проявилась в человеке, так часто критиковавшемся старшими по положению коллегами за медлительность, нерешительность в действиях и не творческий подход к своим обязанностям.

— Таня, — его голос прозвучал так, будто он вел большое заседание, — что было нужно от меня Зорину?

— Он просил позвонить ему на квартиру.

Марченко было знакомо жилище начальника — обширные апартаменты в предпоследнем этаже дома сталинской постройки, тщательно и богато модернизированные работниками строительного батальона КГБ пять лет назад, когда Зорин получил очередное повышение по службе. Звонить в этот купеческий «рай» не хотелось. Да и вообще не хотелось звонить Зорину — известно заранее, о чем будет надоевший и бесполезный разговор.

— Если Зорин опять позвонит, скажи, что я еще не приехал. Соври. Не в первый, да и не в последний раз.

Таня тем временем наполняла два стакана кипятком из самовара. Как всегда, она служила лишь передатчиком указаний и просьб, пассивным приложением к карьере мужа, большего ей не дозволялось и не доставалось. Марченко разъезжал по заграницам с заданием КГБ, под вымышленными именами, но его жена никогда не была за пределами России, хотя бы на обычном болгарском курорте.

Послушно кивнув, Таня насыпала и размешала кофе, положила в стаканы кусочки кубинского сахара. Как все жены аппаратчиков, она безошибочно угадывала приближавшиеся осложнения. Но детали и значение их находились за пределами ее понимания.

Дрова в камине фыркали и трещали. Виктор Петрович шагал взад и вперед по коврам, привезенным задарма из Афганистана. Таня видела состояние мужа и знала, как привести его в норму. Отпустив перед тем горничную, она сама принесла из кухни расписное жостовское блюдо с закуской и бутылку армянского коньяка, купленную утром в поселковом распределителе. Марченко улыбнулся, довольно похлопал себя по бокам, налил, выпил, с удовольствием закусил ломтиком лимона, холодным мясом, помидорами и маринованными огурчиками.

Таня села по другую сторону камина, держа открытый конверт, развернула письмо.

— Виктор Петрович, я получила это сегодня от Саши. Ты ведь знаешь, дочь не могла о многом писать, у них там, как ее, ядерная физика, секрет на секрете. Теперь это никого не волнует. Вот и пишет, что жизнь в Челябинске-70 для ученых и их семей стала невыносимой. Это не из-за уральской зимы. Пишет, что в магазинах пусто. Ни хлеба, ни сахара, ни мяса. А когда они появляются, начинается столпотворение. Издевательство, пишет она, даже намекает на голодуху. А ведь у них город особый, управляют аж два богатейших министерства и обитает элитная публика.

Таня прижимала стакан с кофе к пышной груди так же, как Сашу, когда та была ребенком.

— Прежде всегда заботились о том, чтобы элита получала самое лучшее. Теперь Саша пишет, что один из ее соседей — пожилой известный ученый-ядерщик — вынужден подметать улицы ради дополнительного заработка к своей пенсии. Ликвидировали министерства, а вместо них ничего не создали. Никто не занимается снабжением, не отвечает за социальные проблемы. Саша и ее друзья могут расщепить атом, но не могут найти продуктов, чтобы поддерживать собственную жизнь. А теперь еще хуже. Несколько дней назад военные части, охраняющие реактор, и приписанный к ним стройбат восстали, подожгли казармы, начали бесчинствовать в городе, громили полупустые магазины, потому что жили в отвратительных условиях и у них нечего было есть. Ужасно, Виктор Петрович… ужасно. Как тут не вспомнить о прежних днях, когда был порядок и дисциплина, не вспомнить Брежнева и Черненко, при которых мы чувствовали заботу и жили нормально.

Таня умолкла, расстроенная, не находя других слов. Марченко и без нее знал о Челябинске-70, но не хотел беспокоить жену. Он читал секретные донесения от местного отдела КГБ с предупреждением о возможных беспорядках. Знал, что на протяжении жизни целых поколений от горожан утаивали правду об уровне радиации. Но генерал был вполне лояльным работником КГБ, который всегда понимал, где проходит граница между личными интересами и профессиональным долгом. Поэтому письмо Саши так обеспокоило его. Оно пробивало брешь в системе безопасности, и уж кто-кто, а его дочь должна была это соображать.

В сгустившихся сумерках генерал заметил, как Таня вытерла слезу.

— Саша пишет, — продолжала она, — что люди раньше уважали ее. Но она спрашивает: чего стоят теперь наши ядерщики? У них пустые желудки, а температура снаружи тридцать пять и снег идет. Саша пишет, что на свою зарплату она может купить два килограмма сосисок, банку сметаны, мороженой рыбы, маргарина и все. Она могла бы зарабатывать в четыре или пять раз больше, если бы продавала на улицах порнографию… Виктор Петрович, это ужасно. Это трагедия. Неужели к этому нас привела ленинская великая социалистическая революция?