Пламя Магдебурга
Шрифт:
– Мы должны оставаться здесь, – твердил он. – Нельзя рисковать. Пока имперцы находятся поблизости, никто не должен покидать город.
В конце концов Якоб сумел его убедить: Кленхейму необходимо зерно и припасы, голод убивает куда вернее, чем пуля. Надо ехать в Гервиш. Взять с собой провожатых, запас серебра и купить все, что можно будет купить. Деньги собирали со всех богатых городских семейств – так же, как до того собирали на покупку оружия. Каждый дал столько, сколько сумел, и даже Адам Шёффль, недовольно насупившись, вынул из тайника пять серебряных талеров, проверив при этом, чтобы Хойзингер все записал в свою приходную книгу.
Ганс Келлер умирал несколько дней. Почти не приходил в себя и лишь иногда открывал глаза и начинал бормотать что-то невразумительное. Пуля попала ему в низ живота и осталась внутри. Рана гноилась и казалась почти черной.
Многие вызвались помогать его
Сама Эльза Келлер ничего не делала. Ее глаза были сухими, и она улыбалась всем, кто заходил в ее дом. Заплакала она только один раз – в тот момент, когда увидела своего сына, лежащего на перемазанном кровью одеяле. Но потом слезы высохли, и она ходила по дому с безмятежным, спокойным видом, как будто ничего не случилось.
В комнату, где лежал Ганс, Эльза принесла ворох какого-то тряпья и сложила его на полу возле кровати. На этом тряпье она спала, а когда просыпалась – молча смотрела на сына, улыбалась и проводила рукой по его слипшимся от испарины волосам. Женщина сидела так часами напролет и покидала комнату лишь изредка, чтобы выпить воды или сходить в уборную. Если госпожа Хоффман просила ее о чем-то, она послушно делала это. А потом снова усаживалась возле кровати и брала руку сына в свою.
Эльза ничего не помнила. Не помнила, что нужно готовить еду себе и своим детям, не помнила, что нужно переменить грязную одежду или затопить печь, не помнила о распятии, которое зачем-то положила в карман. Магда Хоффман заставляла ее поесть, заставляла умываться и расчесывать волосы. Эльза подчинялась – безропотно, но без всякой охоты. Ей ничего не было нужно, только сидеть рядом со своим сыном, гладить его по голове и держать за руку.
Эльза Келлер была не старой, ей еще не исполнилось сорока. Не дурнушка и не красавица, она рано вышла замуж и родила восьмерых детей, двое из которых умерли прежде, чем она отняла их от груди. Муж не любил ее и не стеснялся бранить на людях. Однажды, во время ежегодного праздника цеха, он дал ей на улице такую сильную пощечину, что Эльза упала, ударившись затылком о каменный выступ стены. Никто не осуждал Готфрида Келлера за это. Эльза была плохой хозяйкой и плохо смотрела за детьми, о чем знали все женщины в городе. Между собой они называли ее «неряха Эльза» и говорили, что башмачнику удивительно не повезло с женой.
Сам башмачник был человеком ленивым и нерасторопным – из тех, кто думает, что все за них должны делать другие. В их с Эльзой доме всегда было грязно и неуютно, крыша протекала, а зимой сквозь щели в стенах задувал холодный ветер. Но Готфрид не считал это своим делом. Лишь сетовал, что жена не умеет вести хозяйство и поддерживать в доме надлежащий порядок.
Впрочем, Готфрида Келлера вряд ли можно было назвать плохим человеком. Он был набожен, каждое воскресенье ходил в церковь, никогда не напивался пьяным. Он делал для всей семьи отличные, крепкие башмаки, а на Рождество покупал детям медовые пряники в лавке Густава Шлейса. В городе его считали хорошим мастером, и никто никогда не жаловался на его работу. Правда, ремесло приносило ему мало денег, но в этом не было ничего удивительного: все ремесленники в Кленхейме были небогаты, за исключением разве что свечных мастеров. Да и могло ли быть по-другому в маленьком городке, где заказчиков раз, два и обчелся? Однако сам Готфрид считал это большой несправедливостью.
– Бургомистр покупает себе башмаки в Магдебурге, и Эрлих тоже, и Курт Грёневальд, – с обидой говорил он жене. – Брезгуют покупать мой товар, разве только что изредка… А что, скажи, разве я делаю обувь хуже? Вольфганг специально выделывает для меня кожу, абы какую я не беру. Ни разу не было такого, чтобы я взял в работу плохой материал. Вот кровельщик Райнер заказал мне башмаки. Мягкие, с прочной подошвой. Ничуть не хуже магдебургских, а цена почти вполовину меньше. И что ты думаешь – десять лет уже, поди, прошло, а они как новые! Недавно Райнер заходил ко мне, благодарил за добрую работу. Сыну своему решил такие же на совершеннолетие справить. А богатеи наши, городские, стороной мою мастерскую обходят. Вот если каблук поправить или боковину подлатать, это всегда пожалуйста. Но чтобы заказать новую пару – никогда. Неспроста это. С чего бы им переплачивать? Не такие они люди, чтобы отдавать свои кровные за магдебургское клеймо на подошве. Деньги считать умеют! Бургомистр еще ладно, я слышал, у него ноги больные, может, ему какая особая обувь нужна. А вот Эрлих – уж он-то сверх настоящей цены и лишнего крейцера никогда не заплатит. Видел я однажды,
как он корову на рынке торговал – цену сбил сначала на четверть, а потом и на треть. И говорил тихо-тихо, не слыхать почти. Вот такой человек. Да и остальным палец в рот не клади – что твои евреи, прости Господи. У Хойзингера так точно иудиной крови намешано – прадед его ведь нездешний был… Так я и думаю: сговорились они между собой, наверняка сговорились. Покупать товар хоть и дороже, но непременно в Магдебурге, чтобы нашим мастеровым поменьше денег доставалось. Когда человек беден – над ним и власть легче держать. А им только того и надо, они уже давно весь город к рукам прибрали.Так он и жил, недовольный судьбой, обиженный на своих богатых соседей – за то, что богаты, – обиженный на свою жену, которую считал неумехой и круглой дурой, недовольный детьми, которые не проявляли к нему должного почтения. «Беднякам дети, богатым деньги», – часто повторял он. Своего старшего, Ганса, башмачник тоже не любил, хотя тот, казалось, был образцовым сыном. Послушный, работящий, он не побоялся пойти в подмастерья к Фридриху Эшеру, взбалмошному и злому старику, от которого все в городе старались держаться подальше. У Эшера он проработал целых два года – до тех пор, пока сыну мастера, Альфреду, не исполнилось четырнадцать. После этого Ганса взял к себе мастер Брейтен. Он был доволен юношей и однажды, во время какой-то пирушки, которую устраивал цех, обмолвился, что готов оставить молодому Келлеру свою мастерскую, если тот, конечно, сможет пройти положенное испытание при вступлении в цех. Те деньги, что он получал за свою работу, Ганс отдавал матери, а в дни, когда в мастерской не было дел, всегда старался помочь ей по хозяйству. Бездельничать – в отличие от отца – он не любил.
Обиженный на всех и вся, Готфрид Келлер не переставал мечтать о том дне, когда судьба улыбнется ему и даст возможность разбогатеть. И когда он услышал, что в Магдебурге вербовщики нанимают солдат, то не раздумывая продал за бесценок запасы кожи и сделанные впрок заготовки и ушел прочь из города. Вместе с ним отправились Отто Юминген, Генрих Штайн и Андреас Эрлих. Они верили, что военная служба будет прибыльной и нетрудной.
Все деньги, что были в их семье, Готфрид забрал с собой, чтобы хватило на долгую дорогу. Жене он оставил лишь несколько медяков и строгое наставление: следить за детьми и молиться о том, чтобы его служба в солдатах прошла благополучно и он воротился домой невредимым и с тугим кошельком. С тех пор никто о нем ничего не слышал.
После ухода мужа Эльзе пришлось всем заниматься одной. Дети ее не слушались, Ганс был занят в мастерской Филиппа Брейтена и редко бывал дома. Мясо и пшеничный хлеб они теперь ели раз в год, на Рождество. От голода их спасал только маленький огород и небольшой пенсион, который стали выплачивать Эльзе из городской казны.
Трое братьев и двое сестер Ганса – самому старшему из них исполнилось девять, младшей – три – целыми днями носились по городу, словно стайка щенят. Грязные, в перелатаной одежде, с ввалившимися животами, они всегда были голодны. Часто залезали в чужие огороды и тащили оттуда все, что попадется под руку, – прежде чем заметят хозяева. Иногда, объединившись с детьми пьяницы Лангемана, уходили в лес, чтобы набрать орехов или ягод. Особой доблестью для них было разыскать на высоком дереве птичье гнездо и вытащить оттуда яйца.
Поиски еды занимали почти все их время и служили им основным развлечением. Но в иные дни, когда голод не подстегивал их, а матери не было поблизости, они придумывали себе игры, которые по большей части были довольно злыми: кидаться камнями в собак, набрать в соседском свинарнике навоза и вымазать им чью-то калитку или сделать еще что-то в этом же роде.
За это им часто попадало от других горожан. Им щедро отвешивали подзатыльники или даже могли высечь – разумеется, если успевали поймать. Фридрих Эшер однажды запустил в них кочергой и пригрозил, что в следующий раз оторвет «чертовым дармоедам» ноги. Бургомистр обычно смотрел на проделки Келлеровых детей сквозь пальцы. Но если ущерб, нанесенный детьми, был достаточно велик или же если жалобщик проявлял настойчивость, бургомистру приходилось накладывать на Эльзу штраф, который удерживали из заработка Ганса.
Теперь, когда Ганс лежал при смерти, а мать не отходила от его постели, присматривать за детьми стало совсем некому. Сами они понимали, что случилось большое несчастье, и от этого даже присмирели немного. Вряд ли дети жалели Ганса – он был для них таким же чужим, как и отец, пропавший несколько лет назад. И вряд ли они жалели свою мать, которая и раньше не особо занималась ими, а в последние дни вообще позабыла об их существовании. Но они чувствовали ту боль, которую переживали взрослые. Они путались под ногами у Магды Хоффман и все время старались заглянуть в комнату, где лежал их старший брат. Магде было некогда возиться с ними. Все, что она успевала, – варить им похлебку или кашу, которая в мгновение ока исчезала в их тощих животах.