Пламя Магдебурга
Шрифт:
На шестой день Ганс перестал стонать. Его лицо посерело, сухие губы приоткрылись. Он едва дышал. Каждые полчаса Клара Видерхольт подносила к его рту маленькое оловянное зеркальце, чтобы удостовериться, что юноша все еще жив.
К вечеру решили послать за отцом Виммаром. Но когда тот появился, в нем уже не было нужды. Ганс умер.
Клара Видерхольт отняла от его рта незамутненное зеркало и осенила себя крестом. Эльза Келлер посмотрела на нее, а потом, не говоря ни слова, встала перед кроватью Ганса на колени и приложилась губами к его тонкой холодной руке.
Глава 8
Сколько в Германии дорог? Сотни, может быть, тысячи. Они расплетаются каменной паутиной у городских площадей, кланяются резным башням соборов, испуганно
Скрипят по дороге колеса, чавкают солдатские башмаки, выбрасывают мокрую глину копыта коней. После римлян не прокладывали в Германии хороших дорог. Колдобины и бугры, грязные сырые ямы после дождя. С давних времен постановили: ширины дороги должно хватать ровно на то, чтобы могли разъехаться два встречных всадника. Два – и не более того. И редко где строили с тех пор шире.
Узкая, разбитая, грязная – дорога бежит вперед. В городе ее мостят камнем, в деревне – травой. Дождь умывает ее, солнце греет, луна поит молоком из кружки. А она бежит дальше, день и ночь, в сушь и в ненастье, поворачивая то вправо, то влево, с любопытством глядя по сторонам. Вот белые стены монастыря. Вот суровая каменная крепость. Вот пахнущий медом желто-розовый луг, над которым вьются шмели.
Дорога бежит вперед. Через серебряные рудники Саксонии и вересковые пустоши Люнебурга, через буковые леса Шварцвальда и изумрудные виноградники Майна, мимо холодных стен Вены и кельнских церквей, по затихшим площадям Гейдельберга, сквозь нарядные улочки Мейссена, мимо соляных шахт в Гарце – дальше и дальше. Из Эрфурта – в Кассель, из Брауншвейга – в Ганновер, из Бремена – в Мюнстер, из Кобленца – в Дюссельдорф…
Дорога бежит, вьется в траве желтой песчаной лентой и не замечает, как переменилась вокруг земля. Дым поднимается над литейными мастерскими, дым тянется от походных костров, дым стелется на месте сожженных деревень. Поля зарастают бурьяном, ветшают мосты, городские ворота захлопнуты наглухо. Настороженная тишина всюду. Обеднела, опустела земля…
Под толстой дубовой веткой ветер качает ноги повешенных. Вороны деловито вышагивают по широкому, пахнущему железом полю. Глядят из темноты лунные волчьи глаза.
Тринадцать лет путешествует по дороге война. От княжеского замка до лачуги угольщика, от Рейна до Одера, бредет, опираясь на костяной посох, укрыв страшное свое лицо капюшоном, и люди в страхе захлопывают перед ней двери. Земля дрожит под ее шагами, липкий кровавый след тянется за ее спиной. Кого-то она щадит, шаркает черными ногами мимо. К кому-то стучится в дверь. Все боятся войны – и все ее забывают. Дорога принесла ее – дорога и унесет. Нужно только спрятаться и переждать, а там, глядишь, все снова будет как прежде: вместо солдатских постоев – заезжие купцы, вместо горбатой виселицы – ярмарочное колесо с разноцветными лентами, вместо ружейной стрельбы – шумная деревенская свадьба. Снова будет сыпаться зерно на мельничные жернова, снова будет литься пиво в трактирах. Потерпите еще немного, люди! Господь сжалится над милой, усталой Германией…
Для поездки в Гервиш Якоб Эрлих отобрал пятерых провожатых: Маркуса, Вильгельма Крёнера, Гюнтера Цинха, Альфреда Эшера; пятым, после некоторых раздумий, взял Отто Райнера, сына покойного кровельщика. Крепкий парень, неглупый. Нужно, чтобы они с Маркусом помирились, притерлись друг к другу. Негоже ссориться из-за женской юбки.
Выехали на рассвете. Райнер правил запряженными в телегу лошадьми, Эшер, Крёнер и Цинх сидели с ним рядом. Сам цеховой старшина с сыном ехали впереди, на двух буланых конях, высматривали дорогу.
Оружия с собой захватили в достатке: пять аркебуз, мешочек с тремя дюжинами пуль, кожаную пороховницу,
топор на длинном древке. У верховых, кроме того, были приторочены к седлу кобуры с пистолетами. Если бы лет пять назад кто-то сказал Якобу Эрлиху, что для поездки в Гервиш ему придется брать с собой целый арсенал, он бы только поморщился. Но сейчас время другое. Хочешь уберечь себя и свое добро – будь готов к драке.Деньги, что взяли с собой, были зашиты у него в поясе. Полсотни серебряных монет, настоящее богатство. Прежде за такие деньги можно было бы скупить в Гервише весь урожай. А вот сколько удастся сейчас – одному Богу известно…
День выдался хороший. Огромное голубое озеро неба плыло над головой, белыми соляными горстями таяли в нем облака. Колеса скрипели, из-под конских копыт выбивалась желтая пыль.
Цеховой старшина чуть повернул голову, посмотрел на едущего рядом сына. Уверенно держится в седле, хороший наездник. Странное дело: мужчины в роду Эрлихов всегда были коренастыми, крепкими. Такими были его отец и его дед, умерший тридцать лет назад от лихорадки, таков же вышел и Андреас, его старший сын. Но Маркус отличался от них от всех. Высокий, узкоплечий, темноволосый… Впрочем, ни силой, ни характером его Господь не обидел. Однажды в трактире у него приключилась размолвка с Карлом, сыном дровосека Генриха Гаттенхорста. Выпив лишнего, тот при всех оскорбил Маркуса, пригрозил свернуть ему челюсть. Маркус ничего не ответил ему, не полез в драку. Вместо этого молча, не сводя с обидчика глаз, пробил ударом кулака деревянную перегородку в два пальца толщиной. Рука при этом сильно распухла, но кости – что удивительно – остались целы. Узнав о случившемся, Якоб вначале хотел устроить сыну крепкую взбучку, но затем передумал. То, что сделал Маркус, – мужской поступок, поступок, внушающий уважение. А уважение рождает власть.
Цеховой старшина нахмурился, задумчиво тронул рукой темную лошадиную гриву.
Через месяц должна состояться свадьба Маркуса и Греты Хоффман. Черт возьми, не будь она дочерью бургомистра, он никогда не разрешил бы сыну жениться на ней. Слишком глупа, слишком набожна, слишком покорна. Бледная тень своей матери… Настоящая женщина должна быть сильной. Она должна поддерживать своего мужа, правильно воспитывать его сыновей. Кого сможет воспитать Грета? Что она вообще может? Стряпать и убирать дом? На это сгодится служанка. К тому же она не слишком-то и красива – бледная кожа, широкие бедра, маленькая, едва различимая под платьем грудь. Навряд ли она станет Маркусу хорошей женой. И все же их брак должен быть заключен. У Карла Хоффмана нет сыновей, его имя умрет вместе с ним. Грета – единственная наследница, а значит, все, что принадлежит сейчас семье бургомистра, со временем перейдет Маркусу и его детям. И тогда, впервые за несколько сотен лет, семейство Эрлихов станет в Кленхейме первым.
В Гервиш прибыли ближе к полудню. Деревня располагалась на небольшом взгорке и издалека напоминала военный лагерь: частокол из толстых бревен, низкая сторожевая башня возле ворот. Глядя на все это, Якоб Эрлих нахмурился – еще год назад никаких укреплений здесь не было.
Сделав знак Маркусу и остальным, он направил коня к воротам. До них оставалось еще не меньше полусотни шагов, когда с башни раздался окрик:
– Стой!
Старшина придержал коня. С башни в него целил из арбалета часовой, еще двое – тоже с арбалетами – вышли из-за приоткрытой створки ворот. За их спинами рвался яростный собачий лай.
– Кто таков? – выкрикнул один из стоящих в воротах людей, кривоногий крестьянин в сдвинутой на глаза грязной шляпе.
Якоб Эрлих прищурил глаза. Подобного обращения он не терпел.
– Кто таков? – визгливо повторил кривоногий. – Отвечай или проваливай, а то… – И нацелил арбалет Эрлиху в грудь.
– Вызови старосту. Он знает, кто мы такие и откуда явились.
– Буду я беспокоить господина Цольнера! Говори, или будем стрелять.
Подъехавший сзади Маркус потянул из седельной кобуры пистолет. Но отец остановил его: не за тем они приехали, чтобы устраивать свалку.