Пленная Воля

«Есть на плече у Вас такое место…»

Есть на плече у Вас такое место, Где сохранится след моей щеки. На самом узком ложе нам не тесно, Когда колючей мглой полны зрачки. И на губах своих уверенно ищу я Навязчивый и горький вкус Мучительного поцелуя, Похожего скорее на укус. Но отчего такая дикость волчья, Что друг от друга нежных слов не ждем, Что в самый острый миг я заклинаю молча: Не ошибитесь в имени моем. Берлин. 1923

«В моих глазах безумья нет…»

В моих глазах безумья нет, Но стали впадины глубоки, И тающий, неверный свет На бледные ложится щеки. Я не молюсь, но все — мольба: И взгляд тяжелый, и дыханье, И в крепко стиснутых зубах Такое терпкое молчанье. Теперь я знаю: легче петь, Когда от боли сердце стынет, Чем так дышать, и так смотреть, И так безмолвствовать, как ныне. Берлин. 1923

«Тихо, пусто, как в могиле…»

Тихо, пусто, как в могиле, Ночь огромная черна, И фонарь, что у окна, Верно, с час как погасили. Значит звезды побледнели И дневной забрезжит свет. Тело сонное — в постели, Но души со мною нет. Каждой ночью бродит где-то, Каждой ночью плоть мертва. Вот мелькнет полоска света, Синей станет синева. Что мне делать с грузным телом, С беспокойною душой? Чья нам воля повелела Вместе жить одной судьбой? Разве знаю, что им надо? Разве помнят обо мне? Свежей, утренней прохладой Веет в чуткой тишине. Уж не долго мне осталось Быть без них самим собой. А смертельную усталость День рассеет голубой. Берлин. 1923

«Для малого я столько знаю слов…»

Для малого я столько знаю слов, Ни одного, чтоб рассказать большое, У ветра, вечера и городов Косноязычие такое. В шуршащем сумраке церквей, Глядят со стен святые лица; Но серый блеск твоих очей Слепит и не дает молиться. И тайну строго я храню, Не оттого, что тайне верю; Но ветру, морю и огню, И дням — гудеть, как рыкать зверю. И только серый блеск очей, И губ раскрытых содроганье, И в тишине пустых церквей Лампад негаснущих мерцанье Со мной безмолвствуют о том, Что стало потом, желчью, кровью, Сладчайшим и мучительным грехом, Который мы привыкли звать любовью. Берлин. 1923

«Я помню осенью дождливой…»

Я помню осенью дождливой На узкой улице высокий дом, И комнату во двор с большим окном, И женский взгляд, спокойный и пытливый. И это все, и большего не надо. Так возникает мир из пустоты. От одного, еще чужого, взгляда Легко сердцам заговорить на ты. А через месяц будет день последний: Вокзал, вагон и быстрое прости; Останутся на рельсовом пути, Где поезд был, одни пустые бредни. И буду я по улицам кружить, Где так недавно мы бродили рядом. И это все. И большего не надо. Но только — с этим очень трудно жить. Берлин. 1923

«Два слова есть: любовь и расставанье…»

Два слова есть: любовь и расставанье, Они звучат как строгий перезвон. Лихая доля тем, кто обречен Их сочетать в одно повествованье. Но говорить: люблю! Но говорить: прощай! Не вправе, кто не выстрадает право, Кого не мчит по городу трамвай В небытие за первою заставой. Судьба завистлива, а жизнь горда, И темные вкруг нас роятся сипы: Грохочут молоты, скрежещут пилы И в глубь земли уходят поезда. На что нам труд, и подвиги, и слава? Приюта нет и некуда идти. Но говорить: люблю! Но говорить: прости! Не вправе, кто не выстрадает право. Берлин. 1923

IV

«Какого Божьего суда…»

Какого Божьего суда Мне ждать смиренно и уныло, Когда исчезли без следа И прошлый я, и то, что было? И разве Судный День страшней Всех дней моих, пустых и лживых, Бессмысленно несчастных дней И дней бессмысленно счастливых? Париж. 1925

Тело

Оно рычит от голода и жажды, А сытое резвится или спит, Но твердо знает, что живет однажды И мертвого ничто не воскресит. Все было бы и просто и прекрасно, Но дьявол позавидовал ему И посулил за подвиг ежечасный Бессмертье, непонятное уму. Париж. 1925

«Живут у вас поденщиками звери…»

Живут у вас поденщиками звери, В стеклянных клетках молнии горят, И боги с видом пьяных подмастерий О заработной плате говорят. Но будни надо облекать в отрепья И жить опасно яростной душой: Так разрушительно великолепье Лесных пожаров и любви большой. Париж. 1925

«Поминки справил я под Новый год…»

Поминки справил я под Новый год Не радостно и не уныло. Таков закон: вовек не оживет, Что полнотой и смыслом жизни было. Ты не нужна для счастья моего, И пропастью меж нас легло молчанье. Но вот бывает, что слышней всего, — Всех кликов жизни, — вздох воспоминанья. Париж. 1925

«Завидна людям жизнь моя…»

Завидна людям жизнь моя, Но за полсотню лет забвенных Ни разу не было, чтоб я Сказал: пребудь, о миг блаженный. Когда на солнце тает лед, Рыбак сурово чинит сети; А счастье — это синий свод Над лужей, где резвятся дети. Париж. 1926

«Всю жизнь трудиться, чтоб прожить…»

Всю жизнь трудиться, чтоб прожить, Рожая, выть, как воют звери, И жалкой долей дорожить, И жадным заповедям верить. Легко и просто им гудеть Торжественной и властной ложью; И все же: Божьего в труде Лишь то, что он — проклятье Божье. Париж. 1926

«Мое окно на уровне земли…»

Мое окно на уровне земли, Пустынный двор глядит в пустые стекла. Когда дожди осенние прошли, Казалось мне: душа насквозь промокла. Легко войти и в дом, и в жизнь мою, По лестницам взбираться много хуже. Но на земле и птицы не поют, А лишь клюют зерно и пьют из лужи. Париж. 1926

«Все марево: дела, мечты и знанье…»

Все марево: дела, мечты и знанье, Одни не тают с былью вековой Любви мучительной очарованье И мастером запечатленный строй. Они пребудут над моей могилой, И горестный забудется рассказ: Любимая однажды изменила, Искусство изменяет каждый час. Париж. 1926