Солнце встало за рекой,Скот угнали со двора.Машет белою рукой:«Здравствуй, милая сестра».«С добрым утром, с новым днем», —Звонкий слышится ответ:«Что посеем, то пожнем,А болтать досуга нет».Встречу дню бежит одна,Торопясь и хлопоча.А другая — у окна,Воска яркого свеча.Словно улей, мир гудит.Плотно замкнуто окно.А душа моя твердит,Что любовь и жизнь — одно.
«На улице мороз, на улице метель…»
На улице мороз, на улице метель,И ночь глядит незрячими глазами.В
на темную могилу, в тихую постельУкрылись мы, как звери в теплой яме.И телу хорошо, во мгле, в тепле, в любвиПод одеялом зимним к телу прислониться.В блаженной сытости оно благословит,Что умерло сейчас и даже не приснится.Да, телу хорошо. Но смотрят мне в глазаГлаза печальные и полные укора.Что сделал я плохого, что сказал,Чтоб заслужить тоску такого взора?А рядом спит молчальница моя.Устала ты, и утро будет скоро.И утром ты не вспомнишь, как тебяПытала ночь таким же злым укором.
«Жесткий пламень, смуглый воск…»
Жесткий пламень, смуглый воск,Стебель черного тюльпана.В душном сумраке волосЗапах тмина и бурьяна.Алый мак в твоей грудиДышит — словно сердце бьется,И рудая кровь гудит,Как родник на дне колодца.Алый цвет и алый гудОт знамен, и пуль, и трупов,Оттого, что дни бегутИ в уста нас жалят тупо.Но светлы твои глаза,Точно сон все то, что было,Оттого, что их слезаБожьей Матери омыла.
Из сборника «АВГУСТ» (Берлин, 1924)
Ольге
Заря
Стряхнув, как ризу, сон ночнойИ тьму, как полог, раздвигая,Она белеет предо мной,Чуть зримая, почти нагая.Бледней, чем смертный грех, лицо,Светлы, но не сверкают очи;Лежит вкруг бедер пояс ночи,Как серебристое кольцо.Но кто-то радостный и грубый —Не знаю: бог иль человек? —Живую плоть мечом рассекИ жадно окровавил губы.Еще немотствуют устаО том, что будет слишком рано.И рдеет алая чертаНезаживающею раной.
Ночь
Пришли и стали тени ночи…
Я. Полонский
Пришла и стала за окномСтыдливой, тихою черницей,Блистая лунным ночником,Мерцая звездной плащаницей;Прильнула к звонкому стеклуС глухой и жадною мольбою,И мягким ложем стелет мглуВокруг себя и под собою.Не разглядеть ее лица,Не слышно тающего зова,Но синий блеск ее венцаКак звон несказанного слова.И тщетно все, что день воздвигСамоотверженно и строго:Унылый подвиг, мудрость книг,Любовь, и долг, и вера в Бога;Но там, где ходит за окном,Мерцая звездной плащаницей,Притоном будет каждый домИ каждая жена — блудницей.
«Быть тяжелей соленейшей воды…»
Быть тяжелей соленейшей водыИ погрузиться в глубь морскую,Где неподвижны пышные садыИ ни о чем вовек не затоскую;Тяжелым стать, как налитый кувшин,Глухим и тусклым в тишине бесцветной,И на далекий гул земных годинНе отзываться радостно и тщетно.К чему глядеть на зыбкую волнуИль челноку свое доверить тело?Вчера тошнило, завтра утону,Сегодня мне все это надоело.И зыбь, и рябь — унылая игра,Пустое щекотанье эпидермы;И каждому когда-нибудь пораНайти приют устойчивый и верный.
«На желтоватом лоскутке, по ленте…»
На желтоватом лоскутке, по ленте,Из
букв печатных набраны слова;Пятнадцатое — имя: Иннокентий;А первое, меж цифрами: Москва.Вчера писалось это на Арбате,И сколько сотен длинных верст прошло.Я только что лениво сполз с кровати,И небо мутно, как в окне стекло.И вдруг — Москва и друг мой, Иннокентий,И срок так краток, что, наверно, естьЖивой и теплый след на узкой лентеИ не застывшая в словах застывших весть.Так краток срок, как будто время тает,Недвижное пространство растеклось,И вечность — в пролетевшей птичьей стае —Меня крылом задела сквозь стекло.
«Люби — приказанье; а вот: полюби…»
Люби — приказанье; а вот: полюби —И просьба и вызов. В мохнатой папахеХорей, словно воин, шагая, трубит,И плавной стопою скользит амфибрахий;В объятья свои замыкает миры;Меж тем как напыщенный шествует дактильИ гордо подъемлет для шумной игрыТо меч деревянный, то факел из пакли.А следом за ними, спеша и кружась,Как быстрые фоксы за гунтером строгим,Стихи без размера плетут свою вязь,Вразброд убегают с проезжей дороги.Какой разношерстный и дикий народ.Но странный порядок в его суматохе.Не так ли ходили в крестовый походИ странствуют пестрой толпой скоморохи?
«Во всех делах есть смысл и цель…»
Во всех делах есть смысл и цель,И все творимое полезно.Но тростниковая свирельКакой блюдет закон железный?Где семя пало, зреет плод,На камне вырос дом высокий.Но что творят из года в годСтихов размеренные строки?За звуком звук низать на нитьНеосязаемого лада,Слова созвучные ловитьИ, сочетая, ставить рядом,И бросить в мир, как в решето,Где звук и речь бесследно тают, —Глупей занятия, чем то,Игры бессмысленней не знаю.И разве не похож на нас,Бездельников нагих и гордых,Нагой и тощий папуас,Продевший медный обруч в ноздри?
«Безветренные солнечные дни…»
Безветренные солнечные дниНа рубеже меж осенью и летом.Но стало чуть прохладнее в тени,И медлит ночь, свежея пред рассветом.В тяжелых гроздьях сочный виноградЯнтарный блеск струит по горным скатам,И золотом отягощенный садКостром недвижным рдеет в час заката.Все знает ласковая тишина,И нежная не ропщет примиренность.Природа, как родившая жена,Влюбленную забыла напряженность.Как непонятно в этот тихий часПокорного и ровного цветеньяБессмысленно тревожащее нас,Безудержно растущее смятенье.Иль в самом деле по родной земле,Такой знакомой и такой смиренной,Прошел с повязкой красной на челеДвойник Христов, мертвящий и растленный.За миг сомненья, Господи, прости.Огонь слепит и оглушают громы.Но как земле и в бурях не цвестиТакой смиренной и такой знакомой.Алушта. 1917
«Покорны мы тяжелому наследью…»
Покорны мы тяжелому наследьюНеистовых и сумрачных веков,И кровь струит расплавленною медьюПо нашим жилам волю мертвецов.Давно ли мы отстроили хоромы,Сокровища собрали в города?И вот опять, забытый, но знакомыйПозыв влечет неведомо куда.И вот опять воинственные кликиПленительнее песен и побед;И где пройдем, за нами стон великийПолзет унылым вестником побед.Из темной глубины средневековьяМы двинулись, и Запад узнаетКочевников мгновенные становья,Костры, обозы, падаль и помет.И оттого поля повсюду голыИ толпы треплют рубище владык,Что в нас проснулись темные монголыИ рты оскалил их гортанный зык.