Побочный эффект

– Что значит "если надумаю делать операцию"?
– нахмурился Манчини. Он повернулся к Зимински, который, устроившись на одном из боковых сидений, вытирал носовым платком намокшую под дождем голову.
– Разве не все решено?

– Решено?
– Зимински одинаково ненавидел боковые сиденья, толпу и дождь.
– Пока нам удалось только вырвать у Снэйта обещание принять тебя, раздраженно ответил он.

Манчини в изумлении уставился на сидевших в машине.

– Ты шутишь!
– сказал он Зимински.
– Неужели за те двое суток, что ты здесь околачивался, тебе удалось договориться лишь о встрече?

– И это было не так-то просто...

– Пусть не просто.
– Манчини решил не терять хладнокровия.
– Но ты хоть узнал, каким образом он гарантирует, что не будет отторжения?

– Никто и словом не помянул про такую гарантию, - покачал головой Зимински, - и уж тем более никто ее не давал. Фрэнк, - более твердым тоном продолжал он, - я знаю, ты решил обратиться к Снэйту только потому, что, по-твоему, он способен в той или иной степени преступить закон, но должен тебя предупредить, что подобные слухи ничем не подтверждаются. Ничем. Насколько мне известно, он действует строго в рамках закона.

– А про деньги ты забыл?
– спросил Манчини.
– Если он действует в рамках закона, за что он берет такие деньги? Или про это ты с ним тоже не беседовал?

– Я не говорил про деньги со Снэйтом...

– А с кем же ты говорил?

– С неким Квинтреллом, его административным помощником...

– Квинтрелл?
– Манчини повернулся к Джордано.
– Что нам про него известно?

Джордано вынул записную книжку.

– Квинтрелл... Ага, вот он. Был администратором в больнице Дентона Кули, когда там работал Снэйт, и ушел оттуда вместе с ним, взяв на себя организационную сторону его научно-исследовательской работы. Когда разразился скандал, Квинтрелл помог Снэйту обосноваться здесь. Короче, он у Снэйта в главных администраторах.

– Пусть в главных, - вздохнул Зимински.
– Во всяком случае, этот Квинтрелл сказал, что тебе предъявят счет в сто пятьдесят тысяч долларов плюс-минус две тысячи.

Манчини обменялся тревожным взглядом с женой, которая занималась восстановлением урона, нанесенного дождем ее косметике.

– Сколько?
– переспросил он.

– Сто пятьдесят тысяч долларов. Подожди, это еще не все. Затем Квинтрелл принялся рассказывать мне про Фонд Абако, который Снэйт задумал создать для изучения новейших методов пересадки органов...

– Господи, Эйб, - перебил его Манчини, с шумом выдыхая воздух, - а я уж начал было беспокоиться. Значит, я должен сделать пожертвование в пользу этой организации? Сколько и когда?

– Позволь уточнить: тебя не просили об этом. Никто не просил у тебя ни цента. Он просто дал понять, как бы это сказать - упомянул об этом между прочим...

– Ладно, ладно. Но когда ты предложил, он не стал отказываться, а?

– Нет, не стал...

– Так в чем же дело?
– Нетерпение Манчини росло.
– Из тебя вытянуть ответ не легче, чем вырвать зуб!

– Я сказал, что ты очень интересуешься новейшими методами трансплантации...

– Забавно, - заметил Манчини, оставаясь серьезным.

– ...и что, по-моему, ты с радостью пожертвуешь в этот фонд двести пятьдесят тысяч долларов. "Семьсот пятьдесят тысяч...
– сказал Квинтрелл, словно не расслышав.
– Весьма великодушно с его стороны".

– Вот видишь!
– обрадовался Манчини.

– Значит, наши предположения были правильны.

Зимински повернулся и посмотрел в окно. Сквозь тучи проглянуло солнце, и над Майами-Спрингс заиграла радуга.

– Не могу понять, за что они берут эти дополнительные семьсот пятьдесят тысяч, - сказал он, больше обращаясь к самому себе.
– Может, их берут просто за... Может, то обстоятельство, что ни у одного из его очень богатых пациентов не случилось отторжения... Возможно, это просто случайность...

– Да чего об этом рассуждать?
– перебил его Манчини.
– Лучше расскажи, что представляет собой этот Снэйт.

– Родился в Лондоне, - начал Зимински, - учился в Хэрроу и...

– Все это мне известно. Я спрашиваю, что он представляет собой как человек?

– Он...
– Зимински пожал плечами.
– Он истинный англичанин.

– Истинный англичанин?
– усмехнулся Джордано.

– Уж очень он холодный, - словно оправдываясь, поспешил объяснить Зимински.
– Вежливый, но холодный...

– Этот сукин сын не просто холодный, он ледяной, я чуть не замерз рядом с ним, говорю я вам!
– подхватил Джордано.

Манчини метнул взгляд с одного на другого.

– Он что, затаил на меня обиду, а?
– спросил он.
– Не на это ли вы намекаете?

– Такой, как Снэйт, если и затаит обиду, виду не подаст, - ответил Зимински.

– Ты что, и этого не выяснил?
– возмутился Манчини.
– Господи, Эйб, а вдруг этот сукин сын оставит у меня внутри пару артериальных зажимов?

– Чтобы ты подал на него в суд за недобросовестность?
– отмахнулся с презрением Зимински.

Манчини со вздохом откинулся на спинку сиденья.

– Эйб, признайся, что у тебя ничего не вышло, а?
– спросил он устало и расстроенно.
– Этот малый обвел тебя вокруг пальца, а ты и глазом не моргнул. Ладно, тебя он, может, и обвел, но со мной этот номер не пройдет! Ни в коем случае! За миллион долларов эта курица снесет мне яйцо, и лучше пусть постарается снести как положено!

5

– Доктор Снэйт, к вам мистер Манчини, - сказала сестра, вводя Манчини в комнату, похожую на библиотеку привилегированного лондонского клуба.

Снэйт, который что-то писал, сидя за столом в центре комнаты, бросил на него взгляд поверх очков в золотой полуоправе.

– А, да, конечно, - отозвался он звучным, хорошо поставленным голосом с английским акцентом.
– Прошу вас.

Сестра вышла, бесшумно притворив за собой дверь, а Снэйт еще с минуту продолжал писать. Затем, когда напольные часы пробили час, он встал, вышел из-за стола и, растянув в улыбке тонкие губы, протянул Манчини руку.

Хотя ему было где-то около шестидесяти пяти, выглядел он гораздо моложе. Высокий, с прямой спиной, он двигался быстро и решительно. У него была аристократически удлиненная физиономия с глубоко посаженными глазами и черными кустистыми бровями, которые составляли странный контраст с тщательно приглаженной сединой. В петлице его серого костюма виднелся крошечный розовый бутон того же оттенка, что и рубашка, а на галстуке - такие носили в Хэрроу - поблескивала жемчужная булавка. Держался он любезно, но холодно, почти отчужденно.