Поцелуев мост

Меня осенило.

– Матвей, ты учился на философском факультете? Тебя отчислили?

– Нет. – Он сник и скороговоркой добавил: – Если честно, то у меня и аттестата нет, восемь классов бумажкой подтверждено. Но я твоим философам сто очков форы дам. Есть у меня одна мыслишка, сейчас расчеты произвожу.

Я невольно отодвинулась от Матвея. Может, он сумасшедший? Матвей заметил мой испуг и улыбнулся:

– Ты удивлена? Не бойся. Я из психушки не сбегал. Кстати, что мы все обо мне да обо мне? О себе ты и слова не сказала! Давай-ка еще по граммульке примем.

На этот раз я последовала его примеру. Матвей, опорожнив стаканчик, снова закурил. Потом теснее придвинулся ко мне и положил руку на колено. Я напряженно застыла. Вмяв папиросу в пепельницу, Матвей наклонился ко мне и поцеловал. Я ощутила привкус горького табака. Но уже в следующую секунду посторонний вкус перестал меня беспокоить. Живительные токи побежали от моего языка куда-то вглубь, к груди и ниже. Мы переместились на диван. Без спешки, основательно и спокойно, Матвей расстегнул мой пиджак, осторожно снял через голову джемпер, занялся брюками. Потом разделся сам. Все для меня было как в первый раз! Двадцать пять или сорок с гаком – какая разница, если ты желанна и любима. Я окунулась в бездумное блаженство. Такого чуткого мужчины я еще не встречала!

С такой же нежностью и бережливостью, как раздевал, Матвей снова облачил меня в мои одежды. Затем оделся сам.

– Тебе не мешает этот ободок на шее? – спросил он, словно увидел мой ошейник только сейчас.

– Это необходимость.

– Я так и думал, что это для тебя вроде амулета, он всегда на тебе надет.

– Да. Это – амулет, – подтвердила я, радуясь, что больше можно ничего не объяснять.

Матвей пошел на кухню вскипятить чайник. Я тоже прошлась с ним, без страха открыв себя взору соседей. Чувствовала, что все произошедшее между мною и Матвеем естественно и пристойно. Мы оба взрослые и свободные люди. И оттого, что я не тушевалась, не скрывалась, не чувствовала себя преступницей, отношение людей ко мне было таким же. И старая Петровна, поначалу казавшаяся мне ехидной, обращалась со мной приветливо. Она улыбнулась и предложила Матвею какой-то особенно замечательной заварки для чая:

– Возьми для гостьи, Матюша, не то она обидится на плохой чай и в другой раз не придет.

Мы хором сказали спасибо.

***

За чаем разговор продолжился. Матвей разлил кипяток – мне в старинную, из тонкого прозрачного фарфора розовую чашечку, себе в ярко-красную кружку с логотипом «Нескафе». Она смотрелась чужеродно среди его родных, российских вещиц.

– Это подарок? – поинтересовалась я.

– Выигрыш. Представляешь, послал три наклейки и… вот, недавно получил!– оживился Матвей. – Это подтверждает мои расчеты.

– Какие расчеты?

– Видишь стопку тетрадей? Я исследую вопрос, как поймать удачу.

– Расскажи поподробнее.

– Потом, Леночка. Это серьезный вопрос. Меня сейчас больше интересует, как ты не отшатнулась от меня, когда я метлой махал, ровно та красавица в «Аленьком цветочке», что полюбила принца в обличье страшилы.

– Ого! Ты считаешь себя принцем? Скромностью не страдаешь.

– Принц– это в переносном смысле. Просто я – человек, знающий себе цену.

– Вот как! И в чем же она выражается?

– Я живу в согласии со своими принципами. Кто еще может этим похвастаться? Ни начальство, ни соседи мне не указ. И общественное мнение на меня не давит. Мне на всех насрать. Черт! Извини, Леночка, вырвалось.

Я сделала вид, что не заметила грубого слова:

– А тебе не кажется, что такое поведение называется эгоизмом?

– Ничуть. Я живу так, чтобы окружающим от меня не было ущерба или неудобства. Если кто и страдает от моего, как ты выразилась, эгоизма, то лишь я сам.

– И все-таки твои слова о личной свободе противоречат фактам. Тобою помыкает даже Толик Коровец, птица не шибко высокого полета.

– Для меня его приказы как снег или дождь. Явления природы, Которые следует учитывать. Я не чувствую униженности, исполняя их.

Матвей все больше интересовал меня. Мне хотелось знать, как в нашем жестком мире мог появиться человек, живущий по своим нравственным законам.

– Матвей, расскажи немного о себе. Где ты родился, рос, почему не окончил школу?

Коротко не получится, а всерьез – неохота заводиться. Ну, попробую удовлетворить твое любопытство. Воспитывала меня бабушка, хотя родился я в Сибири. Отец там жил на поселении. Уже после войны он попал в колонию из-за фамилии.

– Как так?

– Ну, Сомовы-Извольские – известная была в царской России фамилия. Прадед служил на государевой службе, имел заслуги, знаки отличия. Мама тоже была благородного происхождения. Одним словом, отец был осужден и за политические убеждения, и за дворянские корни.

– А родом они откуда?

– Отец – из питерских. Мама родилась в Сибири, у потомков сосланных декабристов. Там она и выросла. И с отцом там познакомилась, и я в тех краях родился. После смерти отца мама приехала со мной в Ленинград, к матери отца, но они не ужились. Бабушке каким-то образом удалось уговорить маму оставить меня ей. Она считала, что в столичном городе я смогу больше получить, чем в глухой деревушке. Было мне три года тогда, так что ни отца ни матери я не помню.

– А мама тоже умерла?

– Не знаю. Связь с ней прервалась, еще когда бабуля была жива. Я подавал запрос несколько лет назад в поселок, где родился. Ответили, что гражданка выбыла в неизвестном направлении. В общем, след ее потерялся.

Я погладила Матвея по щеке:

– Сейчас многие свое дворянство восстанавливают, ты тоже в какое-нибудь собрание входишь?

Нет, мне с нынешними дворянами не по пути. Они слишком кичатся своим происхождением. У меня свой путь. Для меня последней дворянкой была моя бабушка.

– Видно, у нее уже сил не было дать тебе образование? Она давно умерла?

– Да, времени уже порядком прошло. А что до образования, то бабушку мне упрекнуть не в чем. Я был сам крайне неспособный до учебы. Зубрить не желал, задачи решать не получалось, еле восьмилетку окончил. Правда, читал я всегда много. У бабушки уйма книг сохранилась, хотя часть она в блокаду сожгла. Весь Вольтер, Дюма, Стивенсон, ну и другие на мою долю остались.

– Ты бы мог на гуманитарном факультете учиться.

Наверное. Только без аттестата туда хода нет, да и бабушке надо было помогать. Она, бедняжка, до последнего дня, уже на пенсии была, все подрабатывала: ноты переписывала. Копейки за это получала и меня из последних сил тянула. Она очень переживала, что я к учебе не способен, беспокоилась за мою судьбу. После восьмилетки подыскала для меня приличное училище, где готовили мастеров по изготовлению клавишных инструментов. Хотя это ей только казалось, что училище приличное и профессия интеллигентная. По сути, из нас готовили столяров, хоть и для музыкальной фабрики. Сама представь, какие ребята в то время в ПТУ шли! Для меня учеба была сплошным мучением. Товарищи грубые, книг не читали, надо мной все время посмеивались, называли «внучек». Невольно и бабушка в этом повинна была. Часто в училище захаживала, моими успехами у преподавателей интересовалась. Вот ребята меня и задразнили.