Под капельницей

Любопытный Эдик, держась за живот, выползает в коридор и скоро возвращается с новостью: это привезли всем известного у нас в городке спившегося адвоката Т. И у него точно инсульт. Причем, говорят, уже второй. Блин, неужели первый ничему не научил?

Реанимация через две палаты от нашей. И хорошо слышно, как там с дребезжанием затарахтел отечественный аппарат искусственного дыхания. Это медики начали вытаскивать адвоката. Что ж, может, и вытащат – сейчас с инсультом борются достаточно успешно, хотя на окончательное выздоровление при таком диагнозе рассчитывать не приходится.

Тут уж или ногу будешь приволакивать, или рука плетью повиснет, а то и морду перекосит. Кому как повезет, короче. Главное, не остаться неподвижным чурбаном с глазами. Вот это уж наказание так наказание. И главным образом не самому чурбану – ему-то что, лежи себе, лупай глазами да жди, когда все выгребут из-под жопы (ходить-то под себя будет, бедолага). Страдать будут родственники, на чье попечение свалится этот чурбан с глазами. Тьфу, тьфу, упаси, господи, от такой напасти! Уж лучше крякнуть сразу…

Снова пытаюсь вздремнуть, но тут приперлась санитарка, громко чавкающая жевательной резинкой и, стуча шваброй о ножки кроватей, стала протирать полы. Однажды я лежал здесь же, в хирургии, с приступом язвенной болезни. Только задремал после капельницы, и вот так же проснулся от громкого чавканья.

Заворочался, с неодобрением покашлял в спины двоих чего-то жующих и негромко переговаривающихся соседей-аборигенов, и едва не свалился от страха на пол, когда они оба разом повернулись ко мне. А кто бы ни испугался: губы у них были окровавленные, в руках они держали по куску чего-то бурого. Третьего из их дружной компании не было. Неужто замочили и доедают?

– Печенку будешь? – приветливо осклабился один из едоков, протягивая мне тарелку с грубо нарезанными кусками оленьей, как я, наконец, понял, печенки. – Передачку нам, вишь, принесли. Надо сожрать, пока совсем не растаяло. Вот только соли нет. Ануфрия послали на кухню, а он, сука, уже час ходит. Да печенка и так вкусная. Весенняя, свежая. Витамины!

Я вежливо отказался и перевел дух. Блин, чего тут только не насмотришься! Лет пять назад жена вот так же весной уговорила меня лечь на дневной стационар и прокапаться витаминами, для укрепления ослабшего за зиму иммунитета. Старшая медсестра Любовь Александровна показала палату, в которой мне предстояло принять десять капельниц. Ну, зашел. Из пяти коек три были заняты.

Поздоровался с мужиками и плюхнулся на койку у окна. Те как-то подозрительно переглянулись. Потом один, с перевязанной головой - тот, что через койку от меня, говорит:

– Ты бы лучше лег вот на эту, среднюю.

– А че такое? – начал было заводиться я (нет, не зря жена меня послала прокапаться – нервы к концу нашей беспросветно длинной зимы почему-то становятся ни к черту). – Мне эта нравится. Я же вижу, что свободная.

– Ну да, вчера освободилась, - подал голос другой обитатель палаты, постарше и с одутловатыми небритыми щеками, он лежал на койке у входа.
– А спроси нас, как она освободилась?

Ну, я не гордый, спросил.

– А грохнули вчера того, кто на ней лежал, – сообщил мне сосед. – Вот тут, в нашей палате.

Меня как ветром сдуло – через секунду я уже сидел на средней кровати. И слушал кошмарный рассказ.

На койке напротив того, что с небритыми щеками, то есть тоже у входа, лежал эвенк неопределенного возраста, щупленький такой. А на месте, которое я хотел занять, обитал здоровенный, под два метра ростом, Сергей Г. (его жену я знал, работала в управлении финансов), бывший десантник, участник первой чеченской кампании.

Серега лежал здесь с почками уже третью неделю, скучал. В тот злосчастный вечер он смотался в магазин по соседству и принес в палату пару пузырей водки. Ближе к отбою они всей палатой, а было их четверо, раздавили эти пузыри. Серега дал пару раз выпить и аборигену, хотя почему-то и недолюбливал его, несуразного такого, с не менее несуразным для него именем Христофор, косматого, низкорослого и кривоного, и постоянно подкалывал.

На широком подоконнике единственного, но большого окна палаты стоял Серегин телевизор с подключенным к нему видаком. В тот вечер, когда они разделались с водкой, он включил какой-то крутой боевик – с грохотом выстрелов, жуткими воплями убиваемых и убивающих. Уже и дежурная медсестра пару раз заходила с требованием выключить или убавить звук, и соседи стучали в стенку.

Одна Серега то ли был глуховат, то ли его забрало от выпитого, но звук видака он ни в какую убавлять не хотел. Тут проснулся уже захрапевший было Христофор и недовольно попросил убавить звук. Серега и ухом не повел.

– Слышь, ты, длинный! – с неожиданной злостью проорал со своей койки абориген. – Или выключи свой видак, или я сейчас встану и разобью его на хуй!

Это было что-то новое. Обычно на все подковырки Сереги Христофор лишь застенчиво улыбался и что-то бормотал себе под нос. А тут, смотри-ка, голос у него прорезался. Водка смелым сделала. Причем, Серегина водка!

Серега рассвирепел, встал со своего места, все же убавил звук видака, затем вплотную подошел к койке Христофора и обложил чудовищным матом его, всех его родственников, мало того - всех соплеменников.

Никто даже опомниться не успел, как Христофор подлетел со своей койки, схватив валяющийся на тумбочке большой раскрытый складник, которым ему доверили открыть банку каких- то консервов во время недавнего застолья да так и оставили у него, и два раза со всего размаха ударил Серегу в грудь.

Серега захрипел и, запрокинувшись назад, упал на спину и засучил длинными ногами.

– Ты че наделал, урод? – закричал со своей койки Антон - тот, с перевязанной головой, который стал потом моим соседом по палате.

– Ага, ты тоже хочешь, да? – почти спокойно спросил Христофор и, сжимая в руке окровавленный складник, закосолапил к койке Антона. Антону стало по-настоящему страшно: он хоть и поздоровее Христофора, но у того в руке был нож, с которого капала еще теплая кровь только что заваленного им богатыря Сереги. То же самое рассвирепевший пьяный эвенк явно собирался проделать и с Антоном - видимо, припомнив, как Антон постоянно обидно хохотал, когда Серега издевался над ним.

– Меня, бля, спасло только то, бля, что я успел схватить подушку и прикрыться ей! – возбужденно брызжа слюной, рассказывал Антон. – Он подушку-то мне успел распороть, бля, а я перепрыгнул вот через твою койку, бля, и выскочил в коридор!

Все это происходило при звуке хоть и приглушенного, но все еще достаточно громко работающего видака, и при его же зыбком свете, и походило, наверное, на кошмарный сон. Я поежился.

– А ты-то где был? – спросил я у того, небритого, что был соседом Христофора.