Подвиг

В настоящее время в бухте Николая ведет работы кроме партии Союззолота экспедиция акционерного Камчатского общества, руководимая инженером Купер-Кониным, «Горноразведочная экспедиция АКО», получившая право на производство разведочных работ в течение трех лет. По рассказам, эта экспедиция, место работ которой находится всего в сорока километрах от Анадыря, организована гораздо лучше, чем золотоискательская партия Союззолота. У нее два трактора, моторный катер, десять лошадей, отличная хлебопекарня, бани, теплые дома на берегу бухты Николая. В экспедиции АКО — сорок человек. Каждый рабочий имеет несколько специальностей. Некоторые из рабочих по многу лет работали на приисках в Аляске и в Соединенных Штатах. Что касается партии Союззолота, то она организована на старательских началах. Рабочие не получают определенного оклада. Работают «на счастье» — кто сколько намоет золота, с обязательством, в случае удачи, погасить выданный аванс и расходы по содержанию их на прииске. От начальника партии я слышал, что Союззолото в скором времени отправляет на Чукотку большую экспедицию, включающую геологов и научных работников, для производства там разведочных работ.

У приисков в бухте Николая длинная история. В 1903 году здесь работала концессия полковника Вонлярского — довольно неуспешно. В 1905 году он фактически перепродал прииск американцам. Самым богатым месторождением здесь считается так называемый прииск Дисковери, в среднем течении речки Надо, притока реки Волчьей. Этот прииск был обнаружен проспектором Надо, канадским французом. По его сообщениям, содержание золота — восемь золотников на сто пудов промываемой земли. По сведениям Калинникова, в одном 1907 году, пользуясь исключительно хищническими кустарными методами разработки, американцы намыли четырнадцать тысяч унций (двадцать четыре пуда) золота. Главные прииски — речки Скорбутная, Надо, Ветельсона, где имеется кроме россыпей также рудное золото.

В Анадыре я простился с «Белиндой», перейдя на японское грузовое судно, стоявшее возле концессионных рыбалок. Это старый, расшатанный пароход с белой трубой. Он доставит меня в Японию, откуда я смогу проехать во Владивосток. Это единственный выход для меня. Во всяком случае, я не могу оставаться здесь и ждать открытия будущей навигации и возможности проехать в Колыму. Контракт мой, естественно, должен быть расторгнут. У меня есть виза на въезд в Японию, полученная от японского консула во Владивостоке. Я не воспользовался ею на пути сюда. Я выходил на берег по матросскому пропуску.

«Белинда» пришла утром, а японский пароход должен был уйти вечером. В моем распоряжении оставалось несколько часов, которые я хотел использовать для того, чтобы отдохнуть на берегу. В одном из домов местных обрусевших камчадалов (так называемых анадырщиков) у меня произошла любопытная встреча.

Это был скосившийся дощатый серый домишко, стоявший на берегу речки Казачки. У дверей рвалась привязанная облезлая упряжка ездовых собак. Внутри дома темно и дымно. Маленькое окошко с разбитым стеклом. Большая печь в половину комнаты. В углу возятся ребятишки — девочка и мальчик, смуглые и черноглазые, одетые в чистенькие ситцевые платья. Девочка с тощими косичками и голубой ленточкой. На стене висят винчестеры — по-видимому, в доме есть охотник-мужчина. Возле двери на полу сидела худая сморщенная старуха в шерстяной юбке, с обкуренной трубкой в зубах. Около печки на растерзанной оленьей шкуре валялись двое небритых оборванных молодых людей — старателей из бухты Николая.

За мной вошла высокая молодая женщина с длинной черной косой.

— Мольца, аря, садись, по-цяй-пить. Оннако, будешь гость. Ты с чьей стороны?

— Я — дальний, московский. Я уж был один раз здесь в начале лета, когда приходил «Улангай».

— Кахды-з я тоба не познала. Помню, помню, ходил ты во стекольцах (очках). Ото ладный гость.

Я сел пить чай с чуть-чуть горьковатым вареньем из голубицы. Узнав, что я московский, старуха, сидевшая на полу, бросила трубку.

— Не видал ли там в Москве внучки нашей? Мира ее зовут. Красивая, длинноногая. Увез ее моторист из Петропавловска восемь лет назад. С той поры ничего не знаем — то ли жива, то ли нет.

— Поглянь, поглянь карточку, — заговорила молодая. — Оно карта камчатская, привез ее Никифор Косыгин, наша анадырщик-казак.

Она сунула мне к носу фотографию их семейства, снятую где-то на Камчатке. На снимке была изображена лесистая лужайка, окруженная белыми колпаками снежных гор, правильными конусами оцепивших весь горизонт. Впереди были видны убогие дощатые строения и рябая поверхность воды какого-то залива, где торчали узкобокие лодчонки, расплывшиеся и снятые вне фокуса. На берегу в принужденных позах расположилась группа людей, с мучительными и натянутыми улыбками глядевших прямо перед собой. Посередине сидел какой-то усатый и скуластый человек в форменной фуражке и мундире с белыми пуговицами. Это был, вероятно, писарь или мелкий чиновник из уездного управления. Он сидел на деревянном стуле — предел местного комфорта. Рядом с ним в смешном старом платье с буфами, в невероятной шляпе и высоких сапогах стояла, неловко наклонив голову, девушка с очень красивым, смуглым и неожиданно знакомым лицом. Как ни странно, но я действительно встречал ее в Москве. Это жена моего знакомого инженера. Я слыхал о том, что она камчадалка. Она всегда одевалась очень хорошо, бывала везде, где танцуют фокстрот, и говорила с едва заметным чужеземным выговором, в котором остались следы цокающего камчадальско-русского наречия.

Вечером я перевез свои вещи на японский пароход. В рике мне дали связку номеров газеты «Полярная звезда», издающейся в Петропавловске, и протоколы первого окружного съезда Советов Камчатки, неделю назад доставленные пароходом. Я набросился на газеты. Новости — смерть Чжан Цзо-лина, исчезновение Нобиле — обо всем этом я читал еще в Аляске. Самое интересное — протоколы съезда. Впервые в Петропавловске-на-Камчатке собрались представители самых различных и отдаленных районов Камчатского округа для обсуждения своих нужд. В округ входят охотские тунгусы, камчатские ламуты, ительмены, русские казаки и колонисты, пенжинские и олюторские коряки, чаплинские эскимосы, чукчи, юкагиры. Их речи читаются, как захватывающая книга.

Вечернее заседание

24 августа

Т. Ровдыэргин (через переводчика). Я — делегат из местности от Беринга до Крестов. У нас, товарищи, организовался кооператив. Съезд должен снабдить нас на первое время товарами в кредит. Я прошу послать нам руль-моторы, шлюпки, гвозди и материалы. Затем паруса, толстого брезента для крыш, а также орудия и патроны для моржей. Я прошу таких учителей, которые бы могли оказывать медицинскую помощь. Мы бьем моржа, а у нас принимают клыки очень дешево — за пятьдесят копеек. Товарищи, обратите внимание съезда на дорогу около берега. Эта дорога узкая и кончается обрывом. Бывают сильные ветра, и с нее скатываются люди и погибают. Я прошу послать одного человека с динамитом и разорвать эту дорогу. Я кончил.

Т. Банкок (от Пенжинского района). Когда туземцев отправляли на материк учиться, все говорили: «Смотрите, русские вас там убьют!» И мне это тоже говорили. А я ездил на материк и учился, и все видят, что это была неправда. Теперь у нас многие хотят ехать учиться.

Рыбная норма нам очень мала. На горбушку нам надо прибавить, а то она все равно пропадает зря. Продовольственная база нам помогла. Теперь тунгусы на советскую власть смотрят хорошо. Нас много, бедных людей, а заработков крупных нет. Запуск сделать трудно, я боюсь об этом говорить. Приеду — меня население будет ругать.

Надо разрешить сдирать таловое корье, а то нечем крыть дома.

Т. Мухин. Я хотел ответить делегатам северного района. Окрревком прекрасно знает, что американцы хищничают и крадут у нас морское богатство. Выход из этого один — поставить охрану. Я заверяю северян, что по мере роста общего благополучия округа мы поставим достаточно пограничников для охраны и ограждения интересов населения. Нужно обратить внимание на то, что у нас до сих пор не было представителя в окружном советском аппарате из северных районов. В будущем окрисполком должен привлечь представителя от туземцев.

Т. Спиридонов. Я буду выступать не как Спиридонов, которого вы знаете, а как туземец — юкагир. В прошлом году я побывал за Яблоновым хребтом. Проехал все туземные местности и должен сказать, что хозяйство туземцев налажено скверно. Оленеводство сосредоточено в руках у кулаков. Снабжение туземцев товаро-продуктами плохое. Организованные нынче ярмарки из-за опоздания шхун сорваны. Цены на факториях АКО хороши, но выгоды от этих цен получают богачи. До туземцев-бедняков они доходят вздутыми. Кирпич чая, в фактории стоящий один рубль двадцать копеек, богач покупает и везет в горы, продает туземцу за шесть белок, а каждая белка стоит один рубль восемьдесят копеек.