Подвиг

— Берите, мериканский белый человек, — сказал младший эскимос. Он и был художником, занимавшимся резьбой на клыках. — Вот эти ваши перчатки я бы хотел в обмен. Не забудьте только сказать, когда приедете во Фриско, что рисунки работал мастер со Святого Лаврентия. Меня зовут Эмма. Я — большой человек.

Нельзя сказать, что он очень требователен. Его честолюбие довольно скромно. Я отдаю ему перчатки и прохожу дальше.

На взгорье, подымаясь над лачугами и землянками селения, стоит новенький блокшив с большой вывеской над килем: «Стафф» («Штаб»). По-видимому, это и есть штаб отряда Армии Спасения, организованного Майкелем Готшалком. Блокшив в переводе на язык сухопутных людей — это корпус небольшой шхуны, перевернутой килем верх. Каюты ее превращены в комнаты, а трюм — в удобный зал второго этажа. Такое сооружение по-английски носит название «хэлк».

Дверь внутрь раскрыта. По узенькой деревянной лестничке я подымаюсь в зал. Там никого нет. В зале стоят несколько колченогих табуретов и гладкий полированный стол, служащий кафедрой. На стенах красуются рисунки, диаграммы и плакаты.

«Если ты хочешь помочь спасению своих ближних, — гласят плакаты, — дай два доллара и подпишись на журнал Армии Спасения „Военный крик“, издающийся в Сан* Франциско на 1928 г.»

На другой стене, черные и упорные, как гвозди, буквы заколачивают в память:

«Помни, помни, помни! На свете осталось еще двенадцать стран, не озаренных светом спасения и нуждающихся в скором просвещении. В поименованных государствах нет отделений и агентов Армии:

Гватемала, Новая Гвинея, Тибет,

Люксембург, Формоза, Бельгийское Конго,

Россия, Персия, Андорра,

Эквадор, Афганистан, Соломоновы острова»

Все это кажется покинутым и запущенным. Я иду вниз. Ступеньки лестницы блокшива скрипят, поддавшись моим шагам.

Тундра, на которой стоит поселок, болотиста и бесплодна. По ней трудно ходить — нога вязнет в хлюпающей траве. Я иду к чибукагской школе, осевшей на холме над поселком, как выброшенный скелет кита. У входа в школу висит кусок материи, белой, как крахмальный воротничок. На нем черной тушью изображен евангельский текст: «Ибо так возлюбил бог мир, что отдал сына своего единородного, дабы всякий верующий в него не погиб, но имел жизнь вечную». Под этим — три строчки, исчерченные закорючками каких-то странных письмен. Это алфавит, изобретенный миссионерами специально для перевода евангелия на эскимосский язык. Эскимосы его, впрочем, не понимают.

В школе, в одном из классов, поставлен длинный стол. В сборе вся американская колония. На столе валяются счета и фактуры, подписанные мистером Хольстом. Разговор все еще идет о легендарном Готшалке.

— Видели, — кричит мне Рьюбен Брук, — не правда ли, замечательно? У него был штаб не хуже, чем в Номе. Это был башковитый парень.

— Как же, с ним была прямо радость работать, — вмешивается м-р Хольст, — чистопробная американская голова! Когда советник Ломен узнал про его операцию с оленями, то он сказал, что если соединить предприимчивость Готшалка и капитал Ломена, то можно завоевать всю Америку.

— Почему же Ломен не вложил в него капитал?

— О, Ломен хорошо знает людей. Майкель обвертел бы его вокруг пальца. Такой человек не может быть компаньоном!

— А что это за операция с оленями? — робко спрашиваю я.

— Как! Вы не слыхали об этом? Это гениальный «луп» (буквально: «петля», американцы обозначают этим словом удачный номер, фортель). Вы слыхали в Номе об оленеводческой компании Ломен? Когда пронесся слух о том, что они платят огромные деньги за хороших лосей-производителей, то Майкель Готшалк выкидывает такой номер. Он отправляется на шхуне к берегам Сибири. Там кочует дикий народ чукки или чутчи — я хорошо не помню их название. В это время в России гражданская война, беспорядки, революция и прочие штуки. Голод страшнейший! Большевики отменили собственность! Готшалк идет сначала в русский город Анадир, куда направляется сейчас ваша «Белинда». И он объявляет большевикам — я тоже большевик! Они, разумеется, очень рады, что увидели своего единомышленника, жмут ему руки и говорят: «Вы — настоящий американский джентльмен, если бы у нас было много таких, как вы, — весь мир был бы наш». После этого Майкель Готшалк, уже вроде официального лица, направляется в залив Провидения, куда прикочевывают дикари со стадами оленей, и спокойно заявляет им: «Собственность — это воровство». Вся команда направляет на них револьверы, и они погружают на палубу сто лучших сибирских лосей, которым в Аляске прямо нет цены. На прощание он говорит дикарям маленькую речь: «Я поступил с вами по законам вашего же правительства. Оно не признает собственности. Поэтому ваши олени принадлежат столько же вам, сколько мне. Если вы недовольны — жалуйтесь на свое правительство». Большевики потом прямо взбесились. Готшалк отхватил тогда порядочный куш у Ломена.

То, что он описывает, — обыкновенное пиратство, преследуемое по законам Соединенных Штатов. Однако все весело смеются и не видят в поступке Готшалка ничего особенно дурного. Ведь это сделано в стране большевиков, где все законы навыворот.

— А как были преданы ему туземцы, — сладким и приятным голосом говорит школьный учитель. — Он был в полном смысле слова отец туземцев. Надо признать факт, что белый человек не выдерживает даже десяти лет на этом острове. И, следовательно, единственный, кто может использовать природные богатства и передавать их нам, — это туземец. Новый курс, принятый Штатами по отношению к низшим народностям, — это именно покровительство. Надо подкармливать их. Мешать их вымиранию. Хотя бы так, как мы делаем с ценным зверем.

«Белинда» стоит под парами, готовая в любую минуту сняться с якоря.

ПАРОХОД ИДЕТ В ЯПОНИЮ

Советы в Беринговом море

20 сентября 1928 года

Возле фактории стоит шест и доска с надписью: «Просят граждан, приехавших на факторию, привязывать ездовых собак не у самых дверей, а на специально отведенном для этого месте, у столбов, на берегу речки. Завфакторией. Подпись».

Склады фактории переполнены. «Ломятся от товаров». Действительно, «ломятся». Вчера в складе обвалились верхние полки под тяжестью чугунных котлов. Пароход, завозивший груз, ушел всего три недели назад. Все, кто только в состоянии, приезжают за двести — триста километров для закупок. К весне от товаров ничего не останется. Сейчас на складах можно достать что угодно — от ножей, иголок, одеколона до апельсинов. Апельсины — калифорнийские, с толстой кожей, на каждом синей краской английская надпись «Sunkist». Чукчи и камчадалы апельсинов не берут — дорого и невкусно, по их мнению. Предпочитают лук, картошку, редьку. Главное — лук. Апельсины, шоколад, компотные консервы — все это расходится по совслужащим Анадыря. Любопытно, что со стороны чукчей нет спроса также на соль, — они не солят пищу.

В доме заведующего факторией живет бывший кладовщик из бухты Провидения. Много говорит о трудностях работы. Постоянные споры с местными русскими. Жалобы на неправильное якобы распределение товаров. С нынешнего лета прибавилось еще одно затруднение. Правление АКО распорядилось производить продажу так называемой рухляди по ценам не свыше пятидесяти процентов заготовительной стоимости для беднейших и нуждающихся туземцев. Первый случай в практике северной торговли, что торговая организация добровольно соглашается производить часть своих операций в убыток, для поддержки местной бедноты. Рухлядью называются оленьи шкуры, рукавицы, камусы и т. д. Отпуск рухляди предполагается вести по удостоверениям административных органов.

— Вот, дорогой товарищ, вы послушайте, какая закавыка получается. Бедняки среди чукчей есть, и расслоение среди них большое. Есть даже настоящие кулаки. Например, наберет с осени товаров, а потом ездит по родичам, гостюет и распродает товары втридорога. Бывает, что закабаляются таким образом некоторые парни на четыре-пять лет. Значит, определить, кто бедный, кто богатый, не труднее, чем у нас в деревнях. Рик или там милиция без всякого сомнения удостоверяет, что такой-то и такой-то, мол, туземец, скажем, Иярок, действительно принадлежит к бедноте и нуждается в отпуске ему пыжиков. Ладно. Теперь глядите, товарищ, что получается. Отпущено, например, бедняку постелей оленьих столько-то, да чижей столько-то, да шкура пестрая нерпичья, да то, да се, а смотришь, на следующий день он опять сидит без всего. Во-первых, у них обычай делиться и делать подарки. Богач приходит: я тебе, дескать, рыбу давал и оленье мясо, когда ты приезжал ко мне, теперь неси мне рухлядь, мне она тоже нужна. Таким образом, товар, который мы отпускаем, попадает совсем не в те руки, в какие нужно. И через неделю, глядишь, опять тот же Иярок приходит: постели, мол, поистрепались, отпусти, купец, еще. Вот как вы поступили бы на моем месте, товарищ?

Селение Анадырь сбилось по берегам болотистой речушки в одной версте от многоводного и широкого Анадыря. На юге из небосклона выпирает желтая и круглая, как череп, гора Святого Дионисия. В поселке домов тридцать. Кроме них на берегу речки выстроены землянки, палатки, стоят перевернутые лодки, служащие жильем для обитателей взморья и анадырского поречья. Сейчас в Анадыре теснота и переполнение. К приходу парохода сюда съехались жители Усть-Белой, Маркова и Еропола за восемьсот верст вверх по реке Анадырь. Здесь же живут золотоискатели из партии, отправленной Союззолотом в бухту Святого Николая.