Подвиг

…Кнудсен зовет меня пойти принять холодный душ и переодеться. Это должно меня освежить. Вечером предполагается устроить грандиозный гала-концерт. Сам Кнудсен будет играть иа флейте и исполнять норвежские песни…

Я приезжаю в Ном

5 сентября 1928 года

В воскресенье 22-го мы прошли Берингов пролив, держась левее скалистого и обрывистого острова Амаклик — по карте Малого Диомида. Здесь американцы построили поместительную двухэтажную школу, где живет дряхлый старик миссионер и австралийский торговец Чарльз Карпендель, выселившийся в прошлом году с Чукотки. Этой осенью он собирается ехать в Сан-Франциско, а пока заканчивает свои дела здесь и распродает оставшиеся товары эскимосам поселка. Поселок большой — семейств пятьдесят. Жители довольно зажиточны, торгуют с чукчами и азиатскими эскимосами, ездя через пролив сами и перепродавая товары эскимосам с советского Диомида. На советском острове — крохотный поселок, состоящий из трех полуврытых в землю эскимосских мынторак (юрт).

Теперь шхуну больше не трясло, не било, не качало и не ставило то на нос, то на корму. Наступил полный штиль. После нескольких часов стоянки у Малого Диомида шхуна отправилась дальше на юго-восток. Ночью мы обогнули высокий остроконечный мыс и вошли в залив Нортон. К Ному подошли на рассвете.

Я вышел на палубу. От морского переезда у меня во рту оставался неприятный вкус тухлых яиц. Немытые, в грязных синих робах, мы теснились у бортов, глядя на приближающийся берег. Шхуна стала на рейде возле устья реки Снейк. Была пасмурная погода. На берегу, кивая морю железными клювами, горбились чудовищные подъемные краны. Из расчищенной протоки в устье реки, подскакивая на кипящей на барах волне, выплыл узкобокий катеришко кэстом-хауза (портовой таможни). На корме его сонно трепыхался выцветший американский флаг с надписью «кост-гард» («береговая охрана»). На шхуну поднялись представители власти. Среди них был агент портовой полиции с золотыми нашивками на рукаве и какой-то пожилой, глубоко штатского вида человек в мягкой шляпе. Это был городской врач. Команда подверглась поверхностному осмотру.

Меня осмотрели тщательнее других. Я еще не успел снять свою оленью кухлянку, сшитую в Уэллене, и меховые штаны и переодеться в европейское платье. Это, должно быть, придавало мне необычайно экзотический, сибирский вид. Просматривая мои документы, полицейский заговорил со мной.

— Ну, что у вас, в Восточной Сибири, мистер Как-Вас-Там? — спросил он крикливо и громогласно, по-американски выплевывая слова. — Говорят, национализировали женщин? Хорошие порядки, черт возьми, недаром мистер Кнудсен ездит туда каждый год. Кстати, не привезли ли вы с собой для продажи мех соболя и голубой лисицы? Я купил бы их для жены. Нет? Очень жаль! Все в порядке, можете ехать.

Я напряженно всматривался в смутные очертания города на берегу. Вот она — Аляска! Вот он — прославленный Ном! Это не было похоже на то, о чем я читал в книгах. На берегу была слякоть, дождь, товарная пристань, вытянутые как по линейке деревянные бараки, труба какого-то завода. Гудел и пыхтел паровичок, развозя вдоль речного берега легковесные товарные вагонетки. Из-за домов торчал высокий шпиль церковной колокольни. На нем установлен постоянный световой знак, чтобы подходящие суда могли отпеленговаться на рейд. Из окна — белые и красные — были повешены сигналы местной метеорологической станции. За этими сигналами следят все моряки, находящиеся на рейде. Номский рейд опасен. Во время осенних норд-вестов пароходы часто срывает с якорей и разбивает о берег. Предвидеть шторм, не имея радиограммы с других станций, трудно, потому что в Беринговом море нельзя всецело доверять показаниям барометра. Здесь часто бывает так, что разражается шторм, а барометр стоит на нормальной высоте, без всяких колебаний, и начинает падать только по окончании шторма.

Рейд кишел движением, как живорыбный садок. Против устья покачивались угольщики и лесовозы из Сиаттля и Ванкувера. Рядом, изящный и стройный, как огромная игрушка, стоял теплоход-экспресс «Мария-Луиза», совершающий во время летней навигации рейс Джюно — Кетчикан — Уналашка — Анчорежд — Ном. С назойливыми гудками резали воду катера и широкозадый тэг — буксирный пароходик, волоча за собой грузный лихтер.

Меня доставил на берег портовый катер. Полицейский сидел рядом со мной и, косясь на меня, как на невиданную птицу, с пафосом рассказывал мотористу:

— Вы знаете, дикарки с Чукотского полуострова необычайно любят американцев. Мне рассказывал один приятель, который жил там, когда у русских была гражданская война. Вы не можете себе представить, какие вещи с ним случались! Раз к нему приходит одна чукчанка, зовет его к себе мало-мало переночевать. Вы понимаете? Он, чтобы отделаться от нее, говорит: «Хорошо, я согласен, если вы мне принесете голубого песца». И что же вы думаете? Прошла ночь. Он выходит из палатки и видит: возле каждого вигвама дикарок воткнут шест, а на шесте шкура голубого песца.

…Я вышел на кросс-авеню Нома, пройдя неряшливую, немощеную уличку, спускающуюся к устью Снейка.

Ном — столица золотопромышленной Аляски, маленький городок, заброшенный в тундру Полярной Америки. Во времена золотой лихорадки, двадцать лет назад, здесь было двенадцать тысяч жителей. Тогда это даже нельзя было назвать городом. На мокрой тундре были распланированы улицы. На необозримом пространстве белели палатки, грузы, покрытые брезентом, упертые на шесты перевернутые лодки, под которыми ютился золотоискательский сброд из разных стран. В своих канус (лодках) из моржовых шкур по Снейку сновали эскимосы. Этот народ от первобытной простоты юрт и жировых плошек сделал фантастический прыжок к пароходам, спирту, винчестерам и жевательной резинке высшей цивилизации. С юга страны приходили индейцы-ингалиты, перенося на спине груз белых людей, пришедших искать счастья в их стране.

Когда в лагере появлялся слух об открытии новых россыпей, все жители в одну ночь снимались с места и уходили неизвестно куда. Там, где был Ном, оставались только колья от палаток, пустые консервные банки и человеческий мусор, какой всегда бывает в покинутых лагерях. В один такой месяц, когда все, от мала до велика, ушли куда-то в глубь страны, хромой инвалид, оставшийся в Номе, открыл на бичах (береговой косе), возле самого города, богатейшие в Аляске золотые россыпи.

Эти легендарные времена давно прошли. Россыпи, разумеется, не истощились и еще не скоро истощатся. Но все теперь знают, что можно и чего нельзя ждать от Аляски. Одиночный золотоискатель уже не может, как когда-то, вести здесь работы на свой страх и риск. Прежде чем начнешь добывать золото, нужно затратить довольно большой капитал, и легче всего это делают компании, владеющие крупными разработками.

В настоящее время Ном — маленький чистенький городишко с четырьмя тысячами жителей, аккуратными деревянными домами с острыми башенками и веселыми красными крышами. На его улицах можно встретить кого угодно — американцев, негров, китайцев, эскимосов, норвежцев, даже русских и кавказцев — осетин и ингушей, в большинстве скупщиков пушнины. В Номе есть целая кавказская колония. Когда об этом мне рассказывал Кнудсен на шхуне, я ему поверил только наполовину. Откуда могли попасть кавказские торговцы на Аляску?

Кнудсен говорит, что кавказцы переселились в Ном на его памяти. Некоторые из них приехали из Америки — из Сан-Франциско, другие, по его словам, двигались через Сибирь. Впрочем, я сам убедился в справедливости его слов.

Я встретил Алихана Мальсакова в первый же день на главной улице Нома, сырой, узкой и довольно оживленной. На этой улице все было, как должно быть в городах, но казалось маленьким и каким-то портативным. Карманное издание настоящего города. Даже в углу, как в больших городах, торчал траффик — полисмен с дубинкой, наблюдавший за движением. Рядом с ним стоял высокий, рыжий и остроносый парень, куря трубку и перекидываясь словами с японцем-подмастерьем, киснувшем у зеркального входа в парикмахерскую Кими Окохира. Мимо дверей парикмахерской, сося табак и выплевывая жеваную резинку, текла номская толпа. Отвратительная манера плеваться по сторонам не считается здесь неудобной или неприличной. Жевательная резинка продается в любых количествах, маленькими пачками, в синих обертках и в серебряной бумаге, как плиточки шоколада. Если вы любитель сладостей — можете жевать резинку, пропитанную виноградным или апельсинным сиропом. Если вы тайно выпиваете и боитесь быть изобличенным в этом пороке, караемом в Америке со всей строгостью закона, — жуйте мятный чьюин-гэм, который изготовляется специально для нарушителей сухого билля. Кроме резинок в Номе жуют табак и еще какую-то дрянь зеленого цвета и горькую на вкус. Эта привычка вносит постоянный налет неряшливости в господствующую везде опрятность.

Я остановился возле самых дверей парикмахерской «для джентльменов самого высшего качества», как гордо заявляла вывеска, рассматривая выставленные в витрине аппараты. По улице с гудком несся куда-то маленький очумелый «форд», которым правил толстый, мордастый господин, не брившийся, судя по растительности на его щеках, целое столетие.

— Алло, Магомет! — окликнул его по-английски человек, стоявший у двери. Он говорил со странным и необычайно знакомым акцентом, от которого за версту несло шашлычной и добрым кавказским вином. — Шэв йорсэлв, фэллоу! Абскобли свое физиономие!