Полынья

Все были растроганы и выпили за куличков. За то, чтоб они вовремя убежали отсюда.

– Патруль чего подходил?

– Хотели девчонку взять.

– Небось, когда других возили, не встречали, - заметил Ковшеваров.

– Дудки им! Пусть видят, что и мы умеем спасать...
– Кокорин, загоревшись своими словами, выпил за спасенную.
– Девчонку спасли и "Шторм" поднимем... Вот так!
– И он выпил за "Шторм".

Кокорин вовсе не был какой-то чудак, как это можно подумать. Просто он обладал чересчур нормальным, здоровым мышлением и пытался восстановить тот принцип справедливости, о котором позабыли в последнее время: что каждый должен заниматься тем делом, в котором хоть что-то смыслит. Поэтому он хотел, чтоб "Кристалл", который создали для подъема кораблей, и занимался ими. Можно сказать, Кокорин, как только перешел на "Кристалл", сразу стал ожидать, когда утонет какой-нибудь пароход, чтоб немедленно его поднять. В основу водолазного дела он ставил именно судоподъем. К примеру, ему не приходило в голову, что научный материал можно достать, не поднимая парохода. И тут он тоже прав: гибель "Шторма" - преступление природы. И хоть человек ей не судья, но ведь и не унижаться же перед ней? Поэтому, если море топит корабли, то человек их поднимает. Никаких неясностей тут для Кокорина не возникало.

– Давай, Виктор, так, - предложил Суденко.
– Как только ты нам скажешь: "Поднимайте "Шторм"!" - мы его и поднимем.

Кокорин вдруг проговорил:

– Пацана жалко...

– Какого пацана?

– Гостил на станции, ехал на материк. В первый класс...

Дюдькин ахнул, вытаращив глаза:

– Мальчика не взяли!..

– Чего не взяли? Как ты его возьмешь, козлиная башка!
– вспыхнул Юрка.
– Ведь с девчонкой случайно вышло.

– Мальчика не взяли...

Наверное, не стоило сразу посвящать остальных в то, что только что узнал сам. Кокорин допустил ошибку, но уже было поздно.

Дюдькин закашлялся, ударяя себя в грудь:

– А как же мы... обратно? Ведь все равно вернут, вернут!..

– Вас, может, и вернут. А нас, водолазов...
– Ильин плюнул на ладонь, размазывая слюну с кровью.
– Видишь, какая здесь водичка? Красненькая... Кто нас ее заставит пить? Да меня пусть заставят в тюрьму идти, я и туда не пойду!
– Он швырнул в ящик свидетельство с фотографией.
– Я только тогда пойду, если мне старшина прикажет.

Наступило молчание.

Память медленно возвращалась к старшине, но он ее отгонял, чтоб дать волю, когда останется один. Наверное, не стоило уходить так спешно. А стоило еще раз проплыть, спуститься к "Шторму". Сегодня смысла нет. Это на крупных подводных операциях, когда соединяются несколько станций, спуски можно проводить непрерывно. Притом в человеческих условиях: на газовой смеси, через стыковки колокола с барокамерой, с тщательным рассыщением азота. У него же всего два человека, никакой подмены. Они сделали сгоряча то, что просто не повторишь. Он может угробить ребят, а дела не сделает.

Сегодня нельзя, а завтра?

– Патруль подходил специально: идет гроза, - ответил Кокорин.
– Мы напрямую еле успеваем.

– Юрка...
– Суденко повернулся к Ильину.
– Ты спускался на "Шторм"?

– Что-то я на него не попал, - ответил Ильин, теряясь под взглядом старшины.

"Чего же ты сидишь тогда таким гоголем?"

Кокорин, не вслушиваясь в их разговор, поднялся. Все встали за ним. И тут рыбак отдернул занавеску с койки:

– Старшина...

15

Рыбак сунул руку в карман и достал измятый конверт, заклеенный, но без подписи.

– Марченко передал тебе.

– Давно?

– В последний день, в море.

– Не знаешь, что в конверте?

– Знаю, - ответил он.
– Но лучше сам прочти.

Суденко взял у него письмо. Разворачивая сложенный вчетверо тетрадный листок, он ожидал бог знает чего и еле сдерживал в себе волнение... В самом деле! Почерк Володин, его немыслимые изгибы букв, напоминающие вращение морских течений, какими их рисуют на метеорологических картах. И ничего особенного: просит съездить куда-то, помочь построить дом. Странно, что написал письмо задолго до того, как утонул, а передал кому-то в день гибели. Впрочем, в жизни странностей хватает.

– А ты ему кто?

– Плавали вместе...

– Ты из-за этого приехал?

Рыбак посмотрел как-то:

– Просьба другая, последняя...

Сказал так, будто Володя нс погиб, а собирался ехать куда-то в тайгу, как в письме, и ожидал ответа Суденко... Это был какой-то странный рыбак, который своим приглядыванием, недомолвками не давал возможности говорить без затей, просто. Даже совместная прогулка в проливе, когда искали течение, не прибавила откровенности. А то, что рыбак говорил сейчас: что приехал в Полынью, чтоб специально передать Володино письмо, - и вовсе казалось странным... Стоило ли из-за этого ехать так далеко? Мог переслать и по почте... Впрочем, все эти охотники, рыбаки, плавающие в труднодоступных местах, любили окутывать туманом простые вещи. Притом не без умысла, так как являлись практичными людьми. Должно быть, за всем этим скрывалась настоящая причина, которая и привела его сюда. А значит, он темнил неспроста.

– А этот дом, - спросил Суденко, - откуда он взялся?

– Ну, дом из кедры, из двух половин, - ответил он.
– Стоит в тайге, недостроенный.

– Если за Володей долг, я уплачу.

– Дом надо закончить.

Опять было сказано нс просто так. А с непреложностью человека, выяснившего для себя суть таких вещей, как дом, и прочее. Но что остается от сути, если пет хозяина? Никакой сути в этом доме не было. И ничего "последнего" не было в Володином письме. Конечно, действует, что скажет или о чем попросит перед смертью человек. Но разве Володя знал, что погибнет? "Последнее" было в другом: в обстоятельствах гибели Марченко. Как раз про это Суденко и хотел узнать. Из-за этого и искал встречи с рыбаком. Но разговор не задался с самого начала и уже не было желания его продолжать. Сейчас Суденко хотел одного: сесть за стол. Хотел одиночества.

– Мне нужен ответ.

– Ты можешь подождать?

– Могу неделю.

– Ну, все.

Рыбак задержал руку:

– Мне фальшвейеры нужны. И парашютные ракеты.

Суденко дал ему коробку ракет-шестизвездок и пачку фальшвейеров термитных факелов, горевших в любой среде. Когда закрывал ящик, рыбак проворно сунул руку, выхватив брусок стали.

– Классная сталь!
– определил он с удовольствием.
– Дороже серебра.

– Ты, видно, парень деловой?

– Как все, - ответил он, посмеиваясь.

Все это он рассовал в рюкзаке, быстро и умело, чтоб ничего не выпирало сквозь материал. Упаковывая рюкзак, он несколько раз подходил к окну, чтоб посмотреть на море. Они давно шли чистым морем, и чувствовалось по воздуху, который потяжелел, что собирается гроза. Было еще довольно светло, солнце только садилось.

– Поможешь лодку спустить.

– Сматываешься?

Это было, конечно, неподходящее слово. Ведь парень пересаживался пусть с небольшого, но морского судна, пересаживался в обыкновенную лодку и делал это перед ураганом. Нелепо было назвать это трусостью. Напротив: нужно было здорово понадеяться на себя и на свою лодку, чтоб решиться на самостоятельное плавание. Уж не говоря о том, что надо было понимать море в любую погоду и иметь охоту тягаться с ним. Но по тому, как вел себя рыбак, создавалось впечатление, что он, пересаживаясь, обретал большую устойчивость, чем они. Поэтому Суденко и сказал ему, что думал.

– Сейчас течением опасно идти, - ответил рыбак спокойно.
– Не думаю, что и вы проскочите. А шхерами я лучше сам пройду. Потому что знаю, как ими ходить.

– Вот бы и открыл свой секрет.

– А ты свои секреты открываешь?

– Смотря кому.

– Вот и я так.

Перегнув свою старенькую одностволку, он проверил ее на свет. Обтянул под фуфайкой пояс с патронами. Одет он был легко для ночного плавания, и в прорехах штанов просвечивало смуглое тело. Все рыбаки Полыньи были так одеты: им нужно было ощущать свое тело как нагое. Во всем, что делал сейчас рыбак, было непридуманное, настоящее. Это был самый настоящий рыбак. Может, это и было в нем главное.