Полынья

Вся эта трагедия, о которой он говорил, еще была свежа в памяти. К тому же упоминание фамилии известного человека, который занимал должность начальника отряда, не могло не подействовать на Просекова. Однако Просеков, не зная, что возразить, сморозил свое обычное:

– Иди застрелись.

На плите закипело, повар побежал. Тут вскочил Кокорин:

– Сколько можно терпеть! Я предлагаю обсудить Просекова... За безобразие! За "длинную водку"! За все!..

Просеков, усмехаясь, ждал. Дик, который спускался к нему, остановился на трапе, испуганный криком. Сбегали за Данплычем, тот идти отказался.

– Обойдемся! Капитан, боцман есть...

– Где капитан? Покажите мне его...
– Просеков посмотрел на Кокорина. Может быть, ты? Потерся возле меня, и, думаешь, вол? Оскалил зубы на капитана!..

Кокорин, слыша такое, лицом бледнел, в то время как багровостью заплывала шея.

– А ты - боцман?
– Просеков переложил ногу, поворачиваясь на стуле. Какой боцман ходит в телогрейке? Боцман выйдет в любую погоду - два свитера и штаны со шлейками: "Мети сюда и отсюда!" - вот и вся работа.

– Вся да не вся!
– вскочил тот.
– А конец сростить? А швартовка, якоря! Это вам все равно, потому что до лампочки!..

– Логично... А кто же вас сюда привел? Кто поставил на место? Так почему же вы на земле... своего капитана...
– И с мучительным выражением: ...на позор бросили.

– Кто же знал, что вы...
– Величко не договорил, глядя в пол, постукивая ногой.

– Своего капитана! Хоть под пулями, а выносите...

Просеков был черен в этом свете. И было видно, что он устал. Было видно, что нелегко дался ему рейс, хоть и прокатился как по маслу. Только причина была в другом: вчера пострадала его гордость. И хоть он лез напролом, сам напрашивался на порицание, в чем-то он все-таки был прав: если без него не могли обойтись в море, если принимали здесь, что капитан, то на берегу он заслуживал внимания.

– Ну, так бы и сказал, - согласился с ним Кокорин.
– Но зачем обижать Дюдькина?

– Повар, стой! Иди сюда...

Дюдькин робко приблизился, переживая, что из-за него все началось.

– Вот ты говорил... Да вы понимаете, что он сказал?
– принялся Просеков объяснять Дюдькина.
– А ведь это даже Дик понимает! Потому что стареет. А что он может?

Просто глядит.

Все уже привыкли, что Просеков, овладевая вниманием, начинал запутывать аллегориями. Но если еще как-то можно понять, что он искал оправдания пьянки за чужой счет, то попытка извлечь из слов повара, которого обидел, какие-то моральные поучения остальным выглядела просто нелепой.

Тем не менее Дюдькин был тронут и заговорил:

– Когда тонули, приписывали вещи, я ничего не взял.

Мне не надо, мне жизни не надо... Я только попросил, чтоб меня сняли на фотокарточку. Потому что знал, что поседею.

– Как я тебя понимаю!
– Просеков начал снимать мундир.
– Бери! А колпак отдай ему...

– Ефимыч...
– Кокорин, выдохшись, сел.
– Что ты от нас хочешь?

Просеков вдруг сказал:

– Радиосигнал не точен.

– Не на точке!

– Не сходится с этим...
– Он приложил руку к голове.
– Не верю! Судно надо переставить.
– Он, пошатнувшись, оперся на стол.
– Если понадоблюсь, разбудите.

Было слышно, как раздаются на трапе его шаги. С минуту моряки подавленно молчали. Потом началось:

– Говорил, говорил - и высказался...

– "Не верю"! Между прочим, Свинкин - классный радист. Работал на полярных станциях. А Шаров? Его во всех морях знают.

– Себе он не верит, вот что!
– вырвался па простор голос боцмана. Думал: выпил ведро - и погнал! А тут не "Агат", не вывезет.

– Просто так он не говорит...
– Величко был осторожен.
– Надо проверить.

– Проверять не будем, - отрезал Ковшеваров.
– Водолазы - не собачки! Укажите точно, полезем.

– Ну и нечего с ним! Или, кроме Просекова, моряков нет?
– Кутузов сорвал с головы феску.
– Какой вообще с него спрос? С Кокорина спросят, если что! Так будет хоть знать, за что отвечает.

Горячая речь Кутузова не подействовала. Кокорин, не ощущая поддержки, нерешительно посмотрел на Суденко:

– Как ты считаешь, Жора?

– Не знаю.

– Полезешь проверять?

– Нет.

– Так как же?

Не ответив, Суденко вышел в коридор, где электрик менял лампочки.

– Почему темно, Даннлыч?

– Лед, мало кислорода...
– Электрик наклонился, вытирая беретом лоб. Насчет лампы не бойся: подводную распалим.

– Ты проверял воду на электричество?

– Как только опустил пластину, - ответил он, - генератор сразу вырубился.

Вот оно что! Вода распреснеиная, плохо пропускает ток. Поэтому и не сработала "Гельма" - ни гальванический, ни контактный металлонскатели. В такой воде спуск осуществляют приборы, а не мозг. Но тут хоть какой-то сигнал. А что предлагает Просеков? Проверять воду. Просеков нарушил условие, которое соблюдается свято: любое колебание, неуверенность - во вред. Это может их, водолазов, обезоружить в воде. Пришел каяться, нашел время! Надо посмотреть диаграмму...

По привычке дойдя до поста, старшина собрался повернуть назад. Но услышал, как изнутри щелкнула дверь. Кто-то только что вошел. Водолазы в салоне, кто там мог быть? Оказывается, Трощилов, уборщик. Он заходил сюда, пользуясь расположением Гриши. Но вообще это был странный тип, который вызывал нездоровую манию преследования. И сейчас у него был такой вид, словно застали.

– Давай ключ.

Перепутав с испугу карманы, вынул ножик, маленький, с красной рукояткой.

– Я сказал: ключ.

Уборщик стоял как истукан, словно не понимал, что от него хотят. От волнения у него проурчало в животе. Старшина уже хотел вытряхнуть карманы, как он ловко поднырнул под руку и бросился бежать. Побежал не в коридор, а свернул налево, к палубной двери. Суденко настиг его в тот момент, когда он собрался выскочить. И тут дверь, на которой он разъял крюки, отмахнулась настежь. От внезапного прилива зыби "Кристалл" и "Гельму" вначале отбросило метров на десять, а потом с такой силой швырнуло навстречу, что, если б Кутузов заблаговременно не отпустил большую слабину концов, а Леша Шаров не отвернул штурвал, от двух суденышек осталось бы мокрое место.

Сюда бежали.

Кокорин, выскочив без кителя, со спущенными подтяжками, сгоряча спросил:

– Пузырь?

– Откуда пузырь? Спятил...

– Что делается! Откуда волны?

– Море...

Вокруг собралась толпа.

– Вы меня, Михайлыч...
– Трощилов чуть не упал перед боцманом на колени.
– Заприте куда-нибудь, дайте работать...

В его больших глазах, раскрывшихся на узеньком личике ребенка, застыл такой страх, что его было трудно объяснить. Но Кутузов чем-то объяснил: