Полынья

– Герман Николаевич...- Кутузов, потоптавшись на ковре, демонстративно оглядел остальных.
– Я принял решение кое-кого заложить.

– Давай...

Милых, не умея долго стоять, сел.

– Просеков... что вы так за него переживаете... пошел к дружку на "Бристоль". Не могут один одного перепить, вот и зацепились. Дюдькин... вчера сбил стул в салоне, свинцовый.

– Дюдькин? Старый моряк!..
– Милых отказывался верить.

– А другие? Вот старшина сидит молчком. А вы спросите! Девку поймал в пузыре и крутит с ней.

– В каком пузыре?

– Откуда я знаю, какие они? Эх, пропили судно!
– сказал Кутузов свое обычное и так закрутил цепью, что сидевшие за столом пригнули головы.

Милых посерьезнел, но выражение озабоченности, готовое сложиться на его лице, не сложилось. Было видно, что Милых, передохнув, чувствовал себя хорошо.

– Подумай, Валентин, - сказал он, - а как без такого парохода быть? А так хоть есть куда списать людей, для дисциплины...
– И, чувствуя, что Кутузова не убедил, спросил: - Ты-то сам разве не пьешь?

– А вот и нет!
– воскликнул Кутузов, как будто ожидал этого вопроса. Поэтому прошу меня с "Кристалла" уволить на "Агат".

– У тебя виза прикрыта, - сказал Подлипный.
– За драку в Париже с американцами.

– Так не доказано, что я! Ажаны прислали снимки, а я там снят с затылка.

– Сам говоришь, что снят.

– Мало что! А ты докажи?

– Кутузова не вычеркнули, - подсказал Подлипному третий штурман. "Птичку" поставили, на усмотрение.

– Птичку! А кто взял "Трость"*, впервые в советском флоте? А как на спасение - шиш тебе...
– взвинтился боцман.
– Прошлый раз, когда немец стукнулся о скалу, Просеков говорит: "Плыви на немецкое судно! Если потопят, отвечаешь"... Вот я и стерег в трюме, с телогрейкой. А потом говорят: "Тебя на вахте не было..."

* "3олотая Трость Монреаля" - специальный приз, которым удостаивают в Канаде атлантическое судно, пришедшее последним в старом году.

– Ты что же!
– хмуро спросил Подлипный.
– Из-за денег к нам?

– Из-за ордена! Не хватает одного для хорошей пенсии.

– Ты понимаешь, о чем говоришь? Ты на советском флоте?

Назревал скандал. Но тут на помощь Кутузову пришел Милых.

– Обожди-ка, Валентин, с орденом... Да и откуда ты высчитал, что тебе не хватает? Пересчитай еще раз.

– Нет одного!

– А ты моего боцмана видел? Старик, сядет и уснет...- Милых, расчувствовавшись, чуть не уронил слезу.
– Должен я ему обеспечить спокойную жизнь?

– Так что, если спит? Так плохо! Тяжеловесы вооружать - а он в сон. Буксиры...

Кутузов, если подумать, был в своей безапелляционной настойчивости более прав, чем расслабленный старческой немощью Милых. Он не просил чужой пост, он требовал место свое. Однако Милых, задумавшись на секунду, ответил непреклонно:

– Я тебя, Валентин, не возьму.

– Почему?

– "Агат" без тебя обойдется.

Неизвестно, что имел в виду Милых, только всем от его слов стало неловко.

Кутузов, потемнев лицом, собрался уходить. Но у двери задержался:

– А я вам, Герман Николаевич, хотел рассказать про сон.

– Про сон?

Приунывший Милых оживился.

– Макарика помните, боцмана? Который возле Коломбо утонул, акулы съели...

– Да.

– Приснилось: подает мне буксир с аварийного судна. Взял проводник, тяну трос. А идем вроде как в течении с сильной волной. Начал буксиром мачту обносить, вижу: все равно сломает. Тогда беру концы и - раз!
– кладу на кнехты. По завиткам волн, как руки легли...

– И что?

– Потекли концы! Только чуть лебедкой поправляю. А сам думаю: "Что же я делаю? Что сейчас будет?" - и проснулся.

Кутузов от волнения уронил цепь.

– А не помнишь, как крепил?

– Не успел запомнить. Разбудили...

– Я тебе выходной дам! Работать не смей, войди в воспоминание... прямо упрашивал его Милых.
– Ведь на буксирах надо вести целый флот...

– Выходной на море? До свндания вам...
– И с гордым видом вышел.

Теперь все смотрели на Милых. Наверное, разговор с Кутузовым его утомил, и он сидел не шевелясь, положив на скользящую поверхность стола свои белые, пухлые, как подушечки, руки. Сидел, окунувшись в какие-то мысли, но выражение лица у него было такое, словно он что-то приготовил и сейчас всех удивит.

Внезапно он сказал:

– Передай, что отходим сегодня.

Подлипный, как оглушенный, потряс головой:

– То есть как? А осмотры? Водолазы еле успевают за двое суток. Сейчас "Арктика" ломит, "Сибирь"... Весь Северный путь стоит! Да там, наверху, еще больше льда, чем здесь! К тому же он бегает...

– Марышев полвека назад прошел Северный морской путь без единой льдинки.

– Полвека назад сами не знали, что делали... Герман Николаевич, одумайтесь! Вариант не проработан, нуждается в разъяснениях.

– Нельзя больше ждать.

– Да кто это сказал?

– Я все увидел сам, - ответил он.
– Из спальни.

Почему-то эти его слова произвели на остальных сильное впечатление... Что он увидел, этот старик, как сумел охватить взглядом океан? Но ощущение было такое, что знал. А в том, что не знали другие, какая его вина? Ведь есть такое знание, которое не передашь, как рулевое колесо. Не передается! Оно как жизнь. Кому ее передашь, единственную, в сцеплении чувств и мыслей, в единой связи? Она твоя и с тобой уйдет... Но этот великий старик, делая дело свое, сейчас убивал "Шторм". Было страшно на него смотреть.

– Герман Николаевич...
– Подлипный коснулся его руки.
– Разрешите закрыть собрание?

Милых обвел присутствующих своими ясными глазами, как бы рассматривая, кто сидел. Что-то опять изменилось в нем, лицо было другое. Он наклонился над столом, переводя глаза на его темную поверхность, как заглянул в бездну.

– Дочь влюбилась... сделала с собой такое...
– проговорил он, щеки у него затряслись.
– Как ей помочь? Я не умею... не знаю как. Я старик, старик...
– И показал рукой, чтоб вышли.