После бала

– Это то, чего ты хочешь, не так ли? Одни друзья на всю жизнь. Рождественская вечеринка каждое Рождество, пикник четвертого июля каждое лето. Галвестон для смены обстановки. Прием гостей каждую неделю. Дети, – почти сразу же добавила она.

Джоан не пыталась быть злой, но ее слова жалили. Я хотела детей. Все мы хотели. Нам хотелось завести семьи; все мы мечтали о своих домах. Но я промолчала. Внезапно я почувствовала себя сумасшедшей.

– Ты будешь моей подругой всю жизнь, – сказала я. «Надеюсь», – подумала я при этом.

– Ну конечно буду, – нетерпеливо сказала Джоан. Я потеряла ее. – Если ты не понимаешь, о чем я говорю, то мне этого не объяснить. Какая разница, – сказала она, открыла сумочку и достала помаду, слишком яркую для того, чтобы наносить ее при Мэри. Она назвала бы ее вызывающей. Я достала из своей сумки пудру и держала зеркальце для Джоан, пока та, вытянув губы, красила их в ярко-красный.

– Так чего ты хочешь? – спросила я, и ее удивленный взгляд резко переметнулся от ее отражения в зеркале к моему лицу.

– Я хочу того, чего не хочешь ты, – мягко сказала она. – Я хочу уехать.

– Зачем ты так говоришь? – крикнула я.

Я подумала о наших выпускных платьях, сделанных в Париже – городе, который Джоан хотела посетить вместе с нами после выпуска. Мое платье было с открытыми плечами, а платье Джоан было в легкую складку и с пояском на талии. Они оба были шелковые. Это были платья, которые ты наденешь лишь однажды в жизни, и то, если повезет.

– О, я не это хотела сказать. – Но Джоан лишь успокаивала меня. – Вот, – сказала она, – дай я тебя накрашу. – И, не раздумывая, я подставила губы, позволив ей накрасить их кричащим красным цветом, который я сотру сразу же по приезде в школу.

– Ты говоришь, что хочешь уехать. Но куда именно?

– Куда-нибудь, где я никогда не была. Где некому будет следить за мной, – добавила она.

Скорее всего, она имела в виду Мэри. Но я все равно приняла это и на свой счет: куда-нибудь, где я не буду следить за ней.

– Что ты будешь там делать? – тихо спросила я.

Джоан простодушно смотрела на меня. Этим утром она была в другом мире.

– Вещи, которые не делала ранее, – сказала она.

Мы остановились у Ламара. Наша одноклассница Дэйзи помахала нам рукой, Джоан помахала ей в ответ и широко улыбнулась, будто только что не ссорилась с Мэри, будто не говорила мне, что хочет оставить все это – включая меня – позади.

Мы поднимались по лестнице, когда Джоан неожиданно схватила меня за рукав.

– Где ты взяла этот наряд? – спросила она. На мне было гранатово-красное платье с поясом на талии и перламутровыми пуговицами по всей длине.

– В «Sakowitz».

– Но где ты его нашла? – спросила она, тряся головой.

– Я не знаю где. Может, в Хьюстоне.

– Нет, где ты взяла саму идею? При чем здесь Хьюстон? Откуда ты берешь идеи для нарядов?

Мы дошли до конца лестницы; периферийным зрением я видела, что Сиэла ждала меня. У нас был общий урок.

– Наверное, из журналов? «Vogue», «Harper’s»…

На моих глазах появились слезы, хотя я и понимала, что плакать здесь совсем не к месту. Но я не понимала, чего Джоан хотела от меня.

– Да, – сказала она. – Да! – Ее лицо было очень близко к моему. – Именно. Я поеду туда, где идеи.

– Ты хочешь в Нью-Йорк? Но ты даже не интересуешься модой.

Она топнула ногой, как ребенок, который хочет делать все по-своему.

– В Нью-Йорк, Чикаго, какой-нибудь другой большой город. И не за модой. А за миром.

Она поцеловала меня в щеку, я почувствовала ее горячее дыхание возле уха. И затем Джоан ушла. Возле стеклянных дверей ее ждал Джон. Она скинула книги ему в руки и похлопала его по плечу. Я заметила, что она не поцеловала его в щеку. Она была осторожна с мальчиками, когда знала, что на нее смотрят.

– Красивые губы, – сказала Сиэла, когда я к ней подошла, и я, смутившись, прикрыла их рукой. – О чем вы говорили?

Я пожала плечами:

– Джоан решила уехать в Нью-Йорк. – Я злилась; в том, чтобы раскрывать легкомысленные планы Джоан Сиэле, было что-то приятное.

Сиэла засмеялась:

– В Нью-Йорк? Что она там будет делать?

Я попыталась представить себе эту картину: Джоан на углу людной улицы, ждет такси. Мое представление о Нью-Йорке создалось по фильмам. Зачем ей толпы и грязь, когда у нее есть Эвергрин? Там так много людей, ей придется стать частью их. Это действительно то, чего она хочет? Здесь она звезда. Джоан была в поле моего зрения, они с Джоном шли перед нами, он вел ее под руку. Толпа девочек и мальчиков на разных стадиях превращения в мужчин и женщин следовали за Джоном и Джоан, нашим королем и королевой. Джон был привлекательным молодым человеком. Но его можно было заменить любым другим. А вот замены Джоан не было.

– Я думаю, – сказала Сиэла, заходя в кабинет миссис Грин, когда я шла в уборную в конце холла, – она встретит много мужчин.

Глава 4

1957

Я достаточно хорошо представила нашу компанию? Все были одинаковые. Хотя и существовала иерархия богатства и красоты, но все мы находились недалеко от ее центра. Мы были сыновьями и дочерьми нефти, некоторые из нас были более близко связаны с ней, чем остальные. Джоан, кстати, имела нефть в своем имени; как и Сиэла. Все остальные были детьми или женами мужчин, которые работали на людей с нефтью в имени.

Кроме Ривер-Оукс и нескольких других районов, Хьюстон был не более чем неприглядным болотом с множеством многоэтажек, где внезапно нашли, казалось, неиссякаемый запас нефти.

«Эссо», «Шелл», «Галф», «Хамбл» – наши мужчины работали в многоэтажках в центре города и носили костюмы с галстуками даже в августе. Неважно, кто ты: юрист или доктор, – все поголовно работали на нефтяных магнатов. И встречались в Хьюстонском клубе, заключая сделки и попивая янтарный ликер. Однажды я видела нефть. В детстве, когда нам было лет восемь или девять, Фарлоу взял нас с Джоан с собой на одно из его нефтяных месторождений на востоке Техаса. В тот день мы собирались пойти в кино или театр, как иногда делали по субботам; обычно это был мультфильм или ролик о войне, но накануне по городу разнеслась ужасная весть о полиомиелите – ребенку, который жил возле морского канала, поставили этот страшный диагноз, – и поэтому наши мамы не хотели отпускать нас в людные места.

Фарлоу позволил нам макнуть пальцы в бочку. Я робко опустила палец, боясь испачкать свой сарафан, – я не могла себе этого позволить, и Джоан, без раздумий, макнула свой. По ощущениям ничего особенного.

– Масляная, – сказала Джоан, и Фарлоу засмеялся.

Ну а я направила руку к солнцу и подумала: «У Джоан есть нефть, а у меня – нет».

В Хьюстоне самыми влиятельными людьми были наши родители. Мы могли начхать на общественные нормы в других местах, но именно в Хьюстоне наши имена кое-что значили, несмотря на наш возраст. В Хьюстоне нас все знали, и мы это понимали, поэтому были осторожны. Мы могли бы дать слабину, будучи пьяными, поэтому старались не напиваться. Мы не принимали наркотики. Держали рецепты для болеутоляющих дома, в аптечке, где им и было место. Мы не ходили с незнакомцами в уборную и не глотали то, что они вкладывали в наши ладони. Мы знали, что некоторые так делают: в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе. В больших городах. А мы? Нам хватало и алкоголя. Он расслаблял. Заставлял нас оживать.