Последний

Глава 26

Анатолий допил последний стакан и помутневшим взором заметил, что Александр, положив голову на руки, дремлет на кухонном столе.

— Ну чё, нажрался? — пьяным голосом спросил он, но вместо ответа только услышал громкий храп, вылетающий из губ горбуна. «Ну ладно, хер с тобой», — решил для себя палач и нечеткими движениями схватил сигареты с края стола. Открыв пачку, он увидел, что в ней осталась только три сигареты, ожидавших вынесения приговора в своей дальнейшей судьбе. «Этот козел еще и всю пачку выкурил», — выматерился про себя душегуб, зажигая сигарету. Струя дыма быстро наполнила легкие, приведя карлика в состояние эйфории и безмятежности. Он неспешно откинулся спиной на спинку стула и стал вальяжно докуривать сигарету, пуская мощные струи дыма в потемневший потолок. Левая рука поползла в карман штанов, где нащупала золотую цепочку. «На месте, моя родная», — еще раз убедился Анатолий и, подняв руку, посмотрел на часы. Непомерно большой циферблат командирских часов, болтавшийся на тонкой ручонке Ижевского маньяка, показывал пятнадцать минут восьмого.

— Ну ни хрена себе посидели, — удивляясь столь позднему окончанию затянувшейся попойки, прохрипел он. — Пора и спать. — адресовав себе, приказал палач и, докурив сигарету, бросил ее в грязную сковородку, более похожую на огромную чугунную пепельницу, в которой перемешались засохшие частички приготовленной пищи, раздавленные сигаретные окурки, горы пепла, увенчанные вершиной из скомканной упаковочной бумаги для колбасы. Теплые солнечные лучи уже пронизывали грязные стекла окон кухни, когда он, грузно поднявшись из-за стола, зигзагообразной походкой двинулся в комнату, избрав кровать конечной точкой путешествия. Медленно тлеющий окурок сигареты с жадностью накинулся на плотную, немного скомканную, просаленную упаковочную бумагу, в то время как пьяное тело рыжеволосого карлика упало на кровать. Ярко-красные языки дико пляшущего пламени с невероятной прожорливостью съедали сухие куски бумаги и, встретившись, образовали небольшой столп огня, распространяющий жар вокруг себя. Не на шутку разгорающийся костер своим огненным дыханием опалил запястье оголенной правой руки спящего насильника. Подвластный рефлекторным функциям, контролирующим человеческое тело даже в глубоком сне, он быстро отодвинул обожженную руку, случайно задев покрытую черной бахромой сковородку. Чугунная кухонная утварь со звоном упала на вязаную дорожку, закрывающую невзрачные половые кухонные доски. Окрыленный новой порцией еды, вечно голодный огонь злобно перекинулся на коврик, который недолго сопротивлялся натиску всепожирающего, яростного пламени, источая нитки черного дыма, которые, клубясь, поднимались к потолку кухни. Через несколько минут, сдавшись сильному противнику, коврик устрашающе загорелся фиолетовым пламенем. Сожрав без остатка весь коврик, пламя перекинулось на кухонные, лакированные доски пола. Удушливые клубы серого дыма, бесновато снующие под потолком, быстро заполнили небольшое пространство кухни, предвкушая сладость человеческой жертвы. Александр даже не успел почувствовать, как угарный газ, смертельно расползающийся по дому, наполнил пространство прокуренных легких. Убийственный огонь захватил ножки деревянного стола и, поднявшись вверх, залез на столешницу. Засаленные, сбившиеся, немытые волосы уже задохнувшегося к тому времени горбуна ярко вспыхнули, как спичечная головка. Столп оранжево-красного огня, с колышущимися в разные стороны щупальцами, с наслаждением поедал склоненное над столом человеческое тело, окутанное в ярко-багровое покрывало.

Живущие рядом соседи, заметили пожар только тогда, когда огромные, завихряюшиеся снопы дыма вырывались из щелей бревенчатого дома и, подхватываемые сильными порывами ветра, взмывали вверх. Спустя некоторое время утреннюю тишину, зависшую над деревянным царством, разрезал острием лезвия гул приближающегося пожарного расчета. Когда выкрашенный в цвет огня «Урал» подъехал к месту пожара, дом представлял большой пионерский костер, раздуваемый потоками усиливающегося ветра, который, как видно, подобно маленькому, любопытному ребенку, забавлялся с деревянным неказистым домиком, простодушно помогая «красному петуху» доесть такой лакомый кусочек. Звуки сгорающего дерева, треск шифера, короткие приказы пожарных, человеческий гул зевак, пришедших посмотреть на представление, которое устроил утренний пожар, заполнили разрезанную на тонкие лоскутки утреннюю тишину. Мощные струи воды, изрыгаемые толстыми шлангами брандспойтов, полетели на ярко-красного противника, спешно поедающего дом душегуба. Завязалась битва извечно настроенных друг против друга земных титанов. Они слились в единый ширящийся и бурлящий клубок, от которого исходил белый шлейф, плотным столпом тянущийся в небо. Королевская битва сильных земных стихий закончилась. В очередной раз поверженный огонь полностью капитулировал, оставив после себя робкие язычки пламени, которым уже никогда не суждено было превратится в огромное, познавшее вкус человеческой плоти пламя. Закончив массированный артобстрел и вооружившись крюками, пожарные двинулись к черной груде бревен, некогда бывшей деревянным одноэтажным домом. Первым они обнаружили труп горбуна. Его телом изрядно насытился огонь, превратив человеческую плоть в кусок черной сажи, неряшливо налепленной на скелет. Тело Анатолия, черное от дыма и копоти, нашли чуть позже. Он был завален парой массивных бревен, упавших с перекрытия. Убрав с трупа обгоревшие деревянные элементы перекрытия, пожарные заметили, что второй погибший пострадал в меньшей степени: огонь успел полакомиться только нижней частью ног. В подъехавший, крытый тентом грузовой «Уазик» погрузили тела двух погибших на пожаре людей, один из которых мертвой хваткой в маленькой ручонке сжимал цепочку из благородного желтого металла, так и не ставшей для него началом новой жизни. Катафалк, сманеврировав в тесном уличной проеме меж пожарными машинами и кучей глазеющих обывателей, повез груз в городской морг.

Глава 27

Родители погибшей ужасной смертью девушки узнали о гнусном побеге Максима рано утром в отделении Октябрьского РОВД. Страшная и рвущая острыми когтями душу боль утраты единственного ребенка на время заглушило справедливое чувство мести, кипящее в родительской груди. За неполных два дня они должны проделать гигантскую работу, связанную с похоронами дочери, а не заниматься поиском и наказанием человека, клявшегося еще вчера в вечной любви и заботе. «Придет время, он за все ответит», — негласно решили убитые горем родители.

Городской морг без суеты и спешки встретил новых посетителей: невысокого мужчину, поддерживающего за локоть женщину, несущую в глазах непомерно тяжелую материнскую печаль. Это место, наверняка, единственное в городе, где ход времени значительно отстает от суетной городской жизни. Ведь там, в увенчанных холодной керамической плиткой стенах, сам механизм естественного движения мертв. Здесь все, что вас окружает, пропитано насквозь зловещим, ледяным дыханием костлявой смерти. Даже запах, вонзающийся в ноздри, убедительно констатирует, что вы находитесь в царстве, где беспощадно правит древняя старуха, на безжалостное решение которой не возымеют действия ни возраст, ни положение, ни огромные деньги или безграничная власть: все будут приговорены к тлению и вечному забвению.

К приезду родителей такие же мрачные и нелюдимые, как морг, его работники по возможности замаскировали зияющую в голове девушки пустоту.

— Купите церковную косынку, — посоветовали они, показывая еле различимое очертание глубокой впадины на бледном, словно старая простыня, лбу мертвеца. С большим трудом сдерживая слезы, вырывавшиеся наружу, Игорь Петрович выполнил их просьбу. Под неуёмный, дикий, перемешанный с воем материнский плач он бережно повязал дочери легкий белый платок с выведенными трафаретом черными буквами церковной молитвы.

Через некоторое время, заковав в деревянный гроб тело любимой и единственной дочери, они вместе с ней обреченно двинулись домой.

— Вот, доченька, ты и дома, — чуть слышно произнесла мама, с неподдельной материнской нежностью гладя мраморные руки дочери. — В последний раз, потом сырая земля будет тебе домом, милая моя доченька. — сокрушенно произнесла она и, упав на колени, тихо зарыдала. Наталья Сергеевна даже и не предполагала, что ей придется пройти через самое большое испытание в жизни любой матери — похороны своего ребенка. Чуть погодя, успокоившись, она положила мертвые руки девушки друг на друга, связав их в запястье тонкой бесцветной леской. Затем, отодвинув средний палец, вставила в них зажженную восковую свечку, купленную в церкви на обратном пути при возвращении из морга. Она постаралась как можно ревностней и безукоснительней подчиниться негласным правилам русских похорон, заведенных издревле.

За эти дни Наталья Сергеевна постарела лет на двадцать. Высохшее из-за обильного количества слез лицо, мутные, еле видные зрачки глаз, бессмысленно глядящие в одну неподвижную точку, — такой увидел муж свою жену, войдя в зал. Посередине комнаты, навевая уныние и скорбь, стоял деревянный саркофаг, который навсегда заберет с собой в глубину отвратительной могилы их дочь, оставив в родительских сердцах острое, как бритва, ранящее жало. Он не мог без слез и сострадания смотреть на жену, видя ее неземные мучения и переживания. «Мужчина не должен показывать слез, как бы больно ему и было». — говорил он себе, смахивая катящиеся слезы, сидя в гордом одиночестве, подальше от людских глаз. Но, неподвластные холодному отцовскому рассуждению, слезы все равно стекали по морщинистым каналам мужского лица.

Глава 28

Шум и крики, доносившиеся с улицы, разбудили Макса, когда теплое осеннее солнце медленно покидало невидимую линию горизонта. Он нехотя встал и побрел на кухню. Единственное окно кухни выходило в сторону небольшого двора, окруженного многоэтажными домами, в котором резвились дети, галдя на весь микрорайон. Резким, болезненным воспоминанием ударило по разуму юноши ночное предательство, повлекшее за собой неотвратимую и вечную разлуку с любимой девушкой. Не в силах устоять перед этой болью, он тяжело опустился на табуретку и, подложив под голову сложенные на столе руки, зарыдал. Ему не хотелось больше жить, он одним циничным и самовлюбленным движением перечеркнул законное право на долгую и счастливую жизнь. Жизнь без Оли превратится в нескончаемое мучение, полное гнетущего одиночество.

Солнце ярко сияло на небосводе, одаривая живущих на земле людей своим неиссякаемым теплом. Многие из них, быть может, видят величественное небесное светило в последний раз. Но на смену им придет новое поколение, которое родилось сегодня под благодатными солнечными лучами. Одни умирают, чтобы дать возможность жить другим, таков незыблемый и неоспоримый принцип любого существования в бескрайних просторах Вселенной. Девушка ценой собственной жизни заплатила за продолжение жалкого существования юноши на третьей от Солнца планете. Максим, осознав истинную цену предоставленной ему земной жизни, оказался не готов к такому щедрому подарку. Его захватили злоба и ярость к себе, он быстрым движением рук сгреб все содержимое стола и бросил в стену. Хрупкие фарфоровые предметы, ударившись о кирпичную стену, разбились на миллион мелких частиц, осыпав градом светло-коричневый плинтус, обрамляющий пространство кухни. Приступ ярости закончился, оставив после себя в израненной душе темную, зияющую пустоту. Изредка всхлипывая, он опустился на пол и уткнулся головой в согнутые колени. Через полчаса, в течение которого он беззвучно просидел в такой позе, его осенила единственная мысль, за которую он яростно ухватился. Она пришла внезапно, как это часто бывает, когда ты отчаялся и смирился с уготованной тебе судьбой. Она была словно протянутая в последний момент спасительная ветка для утопающего в страшном болоте, заблудившегося путника. «Скорее, скорее, что есть сил мчись в церковь, это единственное твое спасение», — твердил больной разум сидевшему на холодном кухонном полу подавленному хозяину. Иначе мысли и размышления, мучившие и обвивающиеся вокруг молодого человека стальными канатами, задушили бы его, превратив в еще одного спятившего на этой планете сумасшедшего. Ни капли не мешкая, он сорвался с места и стремглав выскочил из давящих на него стен квартиры, где слишком много вещей напоминало о юной девушке, так мечтавшей стать хорошей хозяйкой этого дома.

Предатель, подобно выстреленной из револьвера пуле, выскочил из подъезда и, не разбирая дороги, устремился к видневшейся вдали трамвайной остановке. Достигнув остановки, он залез в переполненный трамвай и, протиснувшись на заднюю площадку, уставился в огромное оконное стекло. За ветровым стеклом кипела столичная жизнь, переполненная людской суетой и житейскими заботами, в которой уже нет места молодой девушке, мечтавшей о простом женском счастье. Он напрасно вглядывался в мелькавшие человеческие лица, пытаясь увидеть там сопереживание или боль утраты. Смерть Оли не изменила привычный, немного нервозный ритм Ижевска. Город с его жителями даже не заметил еще одной оборванной жизни, унесенной смертью в свое темное царство. Максим только сейчас осознал суровую правду, больно ударившую его. «Неужто смысл нашего существования заканчивается вместе с нами?» — задал он себе вопрос, тщетно пытаясь найти в одурманенной голове ответ.