Потерянные души Уиллоубрука

Она ударила кулаком по толстому стеклу, к которому прижималась лбом, и закрыла полные слез глаза. Зачем она вернулась сюда? Зачем поверила детективу Нолану? Ясно было лишь одно: при новой встрече с доктором Болдуином придется солгать и сказать, что она ошиблась насчет Эдди. Он никогда не был в ее квартире, не спал на диване. Что угодно, лишь бы выбраться отсюда.

Если только она снова увидит доктора Болдуина.

В замке у нее за спиной щелкнул ключ. Она обернулась: слава богу, кто-то услышал, как она зовет на помощь, и пришел выпустить. Вероятно, Нолан уже побеседовал с Айрис и понял, что Сейдж говорила правду. Она направилась к двери, затем остановилась. А если это медсестра со шприцем? Или Марла, пришедшая забрать ее в шестой блок? Дверь приоткрылась, и Сейдж замерла, затаив дыхание. Затем знакомая мужская фигура быстро проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь, и Сейдж отступила.

Эдди!

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Зашел повидаться, — ответил он, снова сделавшись прежним Эдди.

Сердце у Сейдж забилось быстрее. Она не верила ему: Эдди не только врал всем и каждому, и ей в том числе, но к тому же выставил Сейдж чокнутой и позволил доктору Болдуину запереть ее. Она еле сдержалась, чтобы не влепить ему пощечину. Однако надо быть поосторожнее. Кто знает, в самом ли деле у него проблемы с психикой или он просто в игры играет? И насчет чего еще он лжет?

— Как ты сюда попал?

Он вытянул руку, показывая кольцо с ключами:

— Так же, как попадаю в любое помещение Уиллоубрука.

Она стиснула губы, подавляя гнев.

— Где ты это взял?

— Уборщику нужны ключи.

— Но ты не настоящий уборщик, — возразила Сейдж. — Ты…

— Что? Постоялец? Придурок? Человеческий мусор, который вышвырнули вон?

Она покачала головой. Эдди казался прежним, но что-то изменилось в глазах. Или раньше она была настолько ослеплена отчаянием, что холод в его глазах принимала за заботу, а ложь — за доброту?

— Я не это хотела сказать, — возразила она. — Но зачем ты мне врал?

— А ты стала бы доверять мне, если бы я сказал правду?

— Не знаю. Ты хорошо ко мне отнесся и пытался помочь. Для меня важно только это. И ты был добр к моей сестре. По крайней мере, мне так кажется.

— Был, — согласился он. — Но теперь ты знаешь, кто я на самом деле: долговременный постоялец в государственной школе Уиллоубрук. Вот только у меня есть это. — Он потряс ключами. — И в этом вся разница.

— Именно так ты выбрался отсюда и пришел ко мне?

Он ухмыльнулся.

— Возможно.

— А «мустанг»?

— Угнал.

— А деньги, которыми ты расплатился за завтрак?

— Нашел в бардачке в «мустанге».

— Но если у тебя все это время были ключи, почему ты просто не выпустил меня отсюда?

— Хотел обставить так, будто ты сбежала без посторонней помощи.

— Зачем?

Эдди посмотрел на нее, как на ненормальную.

— Зачем?! Да ты знаешь, что со мной сделали бы, если бы открылось мое участие в твоем побеге? Накачали бы торазином и проликсином и упрятали бы в больницу строгого режима. И каюк мне тогда.

— Так ты, значит, оберегал себя. И теперь снова врешь, а все думают, что я больна, как Розмари, — бросила она, не сумев справиться с гневом.

— Прости. — Он печально повесил голову. — Но ты же не ожидала, что я поступлюсь своей свободой ради тебя?

— О чем ты? Какая свобода! Ты с девяти лет в Уиллоубруке.

— Верно, — кивнул он, снова поднимая вверх ключи, — но свобода у каждого своя. — Внезапно посерьезнев, он покачал головой: — Я не могу уйти отсюда.

Сейдж с облегчением вздохнула про себя: значит, дело не в ней.

— Почему не можешь? — спросила она.

— Потому что не могу бросить их.

— Кого?

— Всех. Персонал. Жильцов. Я им всем нужен.

Она собралась было сказать, что тут прекрасно обойдутся без него, но запнулась. Внезапно ей стало страшно: Эдди был так неподвижен, так чертовски серьезен. Одержим, а то и совершенно ненормален.

Он застонал, громко и протяжно, словно объяснение требовало от него слишком много сил.

— Потому что я им помогаю. Персоналу помогаю работой. А жильцам помогаю, когда им здесь становится невмоготу. Помогаю им сбежать.

Сейдж расширила глаза.

— Через туннели?

— Нет, не так. Тебя я отвел в туннели, потому что в реальном мире ты справилась бы и сама. Но другие — несчастные уроды. Им здесь не выжить, и они это знают. Поэтому и приходят ко мне, когда понимают, что готовы к освобождению.

Она в замешательстве уставилась на Эдди. О чем это он? Доставал наркоту пациентам? Переводил в научное отделение, где занавески на окнах и вилки с ложками в столовой?

— Я не понимаю.

Он закатил глаза.

— Долго тебя здесь продержали? Пару недель. А представь, жить тут годами. Десятилетиями. Всю жизнь. Представь, ты попала сюда ребенком. Потом наступает день, и ты больше не милый малыш. Ты большой вонючий урод, еще более сломленный годами насилия и ежедневной наркоты. У таких, как я, все по-другому: я совершенно нормален, у меня нет никаких умственных или физических недостатков. Я понимаю, чего хочет персонал, умею обходить неприятности. Но другие… Как и все, они хотят любви, сострадания и доброты, а с ними обращаются хуже, чем со скотиной. Я избавляю их от этого кошмара.

Смутная догадка оформилась в сознании Сейдж, и по коже пробежал колючий холодок. Не может быть, чтобы он имел в виду именно это. Или?..

— Как ты… избавляешь их?

Эдди строго поглядел на нее, как учитель, делающий выволочку нерадивому ученику.

— Я уже говорил тебе: никто понятия не имеет, сколько пациентов ежегодно умирают в этой вонючей дыре. Ты знаешь, сколько? Сотни. Четыреста только в прошлом году. Четыреста. — Лицо у него болезненно сморщилось. — В их свидетельствах о смерти указано, что они перестали есть, или умерли от воспаления легких, или от кори, или какого-нибудь другого долбаного вируса, который им давали специально, как лабораторным крысам. И там никогда не пишут «умер от пинка в голову санитаром», «заморен голодом», «забит до смерти» или «передозировка лекарств». Потому что это вызовет подозрения у города и штата и заставит покопаться в том, что здесь происходит.

Она кашлянула, чувствуя дурноту. Ей не хотелось слушать дальше, но нужно было в точности узнать, что он имеет в виду. Нужно, чтобы он назвал вещи своими именами, уложил на место последний кусочек мозаики.

— Всем наплевать, каким образом они умирают, и это облегчает мне задачу. Отсюда можно выйти только мертвым. Вот почему пациенты считают меня своим ангелом милосердия.

Сейдж не верила своим ушам.

— Ангелом?..

— Ангелом милосердия. Или Кропси — называй как хочешь.