Потолок одного героя

Повязка на огромной голове его совсем загрязнилась. Лоб был мокр. И край серой загрязнившейся ткани прилип к нему.

— Ты точно… сможешь выйти?

— ДА-А!

[1] Яса — река в центральной части Элиса, крупнейший левый приток Клярки.

II

«Расстояние! Расстояние мерить временем!» — смеялся в голос совершенно пьяный Гратц. «Да, полагаю, это, и в самом деле, звучит не слишком разум…» — «Город назвать „Заливом“, а порт „Твердыней“… Это же… это же бр-ед, — вытягивая шею, с выпученными невидящими глазами поделился стражник. — А Тран!» — вскрикнул он вдруг. «Да. Тран, это…» — «Детей! Детей называть в честь тарана!..» — «В честь Бессмертного, ты хотел сказать», — «Это бре-е-е-ед!»

Бледный и потный, с ногою задранною выше головы, мужчина схватил меня за лацканы, повис, грозя сползти с лежанки: ' Ты! Ястребу под зад! Ты… где людей таких видел?!.. У кого полроста, а у кого аж два. Разве люди это?!'

Огромных усилий стоило мне разжать скрючившиеся фаланги.

Лишившись опоры, мужчина грудью встретил край сундука. Но не расстроился вовсе, а вдруг захихикал.

Прищурившись очень хитро, он жестом подманил меня.

— Я… тебя ненавижу! — поделился Гратц почти что шёпотом.

Колени спружинили. Я резко встал — и затылок пренеприятно столкнулся с чем-то пыльным. Сор посыпался из-за рамы.

«Спокойствие», — проговорил я про себя. Очень вкрадчиво.

— И дер…деревья все в три обхвата… — страдая, приподнялся стражник на локтях. — И всё в воде растёт!

— Да, мы на краю континента…

— … Да! — брызжа слюной.

И так до самого рассвета. Лишь с первыми лучами Гратц, наконец, заснул.Уже по пояс голый, потный и липкий. Интеллигентно лоснящиеся, форменные штанины его прилипли к лодыжкам. Живот удобно разместился на моих вещах.

Поразмыслив немного, на правах предводителя «отряда», я отобрал у бывшего стражника последние деньги. Вновь обыскал мешки и ощупал его тельце.

Стражник и не сопротивлялся! Он был пьян. Он по наитию даже объяснил, как на медяке умудрились отпечататься зубы. Мужчина от доброты душевной, широким жестом отдал всё… а уже на следующий день, владелец повозки снова подошёл к моей Хорошей.

Мы превосходно поговорили. О погоде. Обсудили реку, и что из неё можно выловить. Парень перечислил с дюжину разновидностей крючков, снастей. Описал грузила из звеньев цепи и, наконец, пообещал этим же вечером продемонстрировать всё это.

Он всё говорил, а я не мог не смотреть на Эль. Привлекая всеобщее внимание, наёмница шагала впереди каравана: водрузив меч на плечи, она полностью приседала после каждого шага. Замирала. Выталкивала себя той ногою, какая оказалась впереди, и только после делала следующий шаг.

Опуститься, застыть на мгновение… и вы-ыпрямиться, медленно выдыхая.

Чумазой ребятне это зрелище нравилось до невозможности.

Наёмники смеялись.

— Он… опять? — спросил я как бы ненароком.

Негромко и втайне надеясь, что ошибаюсь. Вполне ведь возможны подобные ошибки.

— Ну да, — невесело покосился парень.

В обед я перетряс все без исключения мешки. Обнаружил: десять медяков и пару посеребрённых пуговиц. Расход — три полновесных кондора, по числу поломанных Гратцом товаров. Приход — где-то двадцать пять фарсов.

Ещё одна большая серебряная монета ушла на поддержанье отношений сразу после обеда… а в этот же вечер Гратц решил искупаться! Уже не по пояс, а полностью голый он на полусогнутых пробежал сквозь медленно движущийся караван. Повеселил детей и рассмешил женщин.

Некий Гор, бывший лоточник, дал стражнику промеж больших глаз, и тот упал словно мешок с мукой.

Мужчина и добавить ещё хотел, но большой, внушающий меч наёмницы напомнил ему о манерах. «Ничего не произошло», — сказала Эль с различимой угрозой. «Да эта скотина!..» — «Всё в порядке» — повторила наёмница. И отточенное, блестящее лезвие уткнулось в землю перед нею.

Треск и вой ломающихся сучьев.

Этот внезапный звук привлёк всеобщее вниманье.

Всем так долго мешающее, поваленное дерево оказалось опрокинуто. Встав, уперевшись в небо посеревшими ветвями, оно неспешно начало крениться, сминая молодые, ещё не окрепшие клёны.

Век чуть покачнулся. Слишком длинные против тела руки его прижались к бокам. Поймав точку, в которой он стоит, полудух подставил ногу по направленью к приближающейся земле. Шагнул… к нам.

Спустя полчаса, когда все успокоились, я расстался ещё с одним кондором. Йозеф Гратц справил нужду.

Я перевернул всё без исключения мешки! Каждую вещь подолгу вертел в руках. По наитию разбил пару мелких пузатых статуэток. Ни единой монетки… Всё без толку! Ни среди этой ерунды! Ни на теле Гратца! Ни в повозке. Ни-че-го!

Но он был пьян!

Я начал искать возможную тару. В дёготь не разобравшись залез и после долго тёр рукава.

Был вечер и почти что абсолютно ничего не было видно. Я боялся подносить дорогое шитьё к огню и, опасаясь окалин, то приближался, а то удалялся и всё бесконечно, безрезультатно тёр.

Было неожиданно прохладно. Кто-то из переселенцев пел, и в колкой траве стрекотали кузнечики. На реке заливались лягушки.

Эль ела кашу. И закусывала блюдом из свёртка, которое очень напоминало по запаху «телячье сердце с кровью».

— Ты… не знаешь, как убрать эти пятна? — высказал я вопрос более чем разумный.

«Она» даже головы не подняла:

— Нет.

Ещё совсем темно было, когда что-то очень тяжёлое упало. Я ещё спал и подумал, что, наверно, в повозке снова порвало тросы.

Это был гулкий, очень гулкий удар о землю.

… Повозка чуть пошатывалась, а над головою звенели металл и керамика.

… Было неожиданно прохладно.

Белёсая вспышка. И пока ещё негромкое шипенье.

Не разобравшись, я отмахнулся от каких-то перьев. Нарастающее шуршанье… и вода. Неожиданно, она залила мне глаза и уши. Спросонья, руки схватились за что-то, опрокинули, колени спружинили — и макушка влетела во что-то твёрдое.

Пуча глаза, я снова сел.

Молния осветила округу.

Ветер гнул ветви, и люди, полусогнувшись, пытались укрыться и спасти свои вещи. Задирали одежду, спасаясь от крупных бьющих капель.

Гром, как рёв, и хлопанье невидимых крыльев. Ветер ударил. Сорвавшись, сухостой затрещал, заскрипел ломаясь, и лошади заржали. В чуть голубоватом свете они встали на дыбы.

— Товар! Ящики заливает! — сквозь гул нарастающей стихии.

Гром. Молния вонзилась в реку.

Ухватив отсыревший, бьющий край Юней повис на ткани. Грубый холст хлестанул меня по глазам. Я попытался ухватить. Меня оттолкнули. Край вдруг натянулся и затрещал, словно парус в непогоду.