Потопленная «Чайка»

— Ну, вот и Хелмарди! Видишь, жив наш Хелмарди, — поминутно обращался он к жене и деланно улыбался.

Бекве, конечно, сразу заметил испуг хозяина. С презрительной жалостью посмотрел на седого, тщедушного старика.

— Знаю, что не рад нам, да ничего не поделаешь, придется нас приютить, не то... — Он взялся пальцами за горло, запищал, как поросенок, ухмыльнулся.

— У тебя все шуточки! — Хозяин нервно засмеялся и крикнул жене, стоявшей в углу, чтобы накрывала на стол.

После ужина мы легли. К мужу и жене Дата приставил лаза. Приказал ему лечь в их комнате. Хозяина предупредил, чтобы тот не смел выходить из комнаты без разрешения Шовката.

Ночь прошла благополучно, а наутро Титико ушел к двоюродному брату. Вернуться он должен был только ночью. Когда Титико ушел, Дата послал Бекве на чердак, приказал раздвинуть дрань и глядеть в оба на дорогу и окрестности. Заметив подозрительных лиц, немедленно сообщать. Хозяина предупредил: «Не сметь выходить из дому!».

День тоже прошел спокойно. Бекве сменил лаз, лаза — я.

Наступила ночь.

Дата велел собираться в дорогу.

Выйдя со двора, мы направились по дороге, идущей в город. Этой дорогой должен был вернуться Титико. Дата вдруг остановился:

— Боже, прости мне этот грех, но я сомневаюсь в Титико, — сказал он и с горечью вздохнул. — Мы устроим ему засаду. Если он приведет с собой ищеек, значит, продал душу дьяволу.

Было так темно, будто черное, как деготь, небо опустилось до самой земли. Мы затаились по обе стороны дороги. Ждать пришлось недолго. В ночной тишине послышались шаги и тихие голоса. Мимо нас прошли две большие группы людей, они спешили к дому нашего хозяина.

Хочешь верь, хочешь нет, в ту минуту я хотел умереть. Из-за вероломства Титико я, кажется, возненавидел весь род людской.

Немало горя пришлось мне хлебнуть в жизни, отца похоронил, сына-первенца лишился, но никогда еще на душе у меня не было так скверно, как в ту ночь. Ведь это я привел Иуду к Дата. Что же толкнуло его на предательство? Обещанные награды? Или под страхом пыток стал он тряпкой в руках палача? На душе кошки скребли. И только мысль, что надо выручать Дата и его товарищей, придала мне силы.

Мы уже собирались выходить из своего укрытия, как заметили еще нескольких человек, идущих со стороны города. Один из них остановился.

— Дальше идти не могу, мне плохо, — сказал он.

По голосу я сразу узнал Титико, и если бы лаз не придержал меня за руку, я бы бросился на Иуду.

— Знаем, знаем, отчего тебе вдруг плохо стало. Ладно уж, возвращайся и жди нас в управлении, — ответил ему чей-то басовитый голос, и Титико повернул обратно, а особоотрядчики продолжили свой путь.

Когда они скрылись из виду, мы вышли на дорогу. Дата, не говоря ни слова, бросился догонять Титико. Мы последовали за ним.

Титико, услышав за спиной шаги, обернулся.

— Эй, Титико, куда ты запропастился, парень? — Дата спрашивал таким спокойным тоном, будто и в самом деле был озабочен только лишь его задержкой. Будь я на месте шкипера, я бы тут же прикончил предателя. Клянусь богом, я до сих пор не могу понять, как это Дата, который иногда из-за какой-нибудь мелочи вспыхивал, как порох, проявил тут такую выдержку и хладнокровие.

Титико дернулся, будто собираясь бежать, но потом замер, как вкопанный, с ужасом глядя на нас. Дата спокойно прошел мимо.

— Бекве, — сказал он, — нам нельзя мешкать, показывай дорогу.

Мы захватили с собой Титико и пошли за Бекве.

Когда мы порядочно отошли от города и вошли в лес, Дата предложил передохнуть. Мы разожгли костер и уселись вокруг. Дата молча выкурил свою трубку, выбил ее, сунул в карман и только тогда обратился к Титико:

— Зачем тебе понадобилось продавать нас дьяволу?

Титико встрепенулся, глаза его забегали по сторонам. «Я...я» — он хотел что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Неожиданно Титико выхватил револьвер, но лаз молниеносным движением выбил у него оружие из рук и приставил к горлу предателя дуло своего нагана.

— Отпусти его, Шовкат, — тихо, но повелительно сказал Дата лазу. — Не могу я взять на душу горе его несчастной матери. Он нас продал, пусть он и будет сам себе судьей. — И вдруг сорвался на крик: — Уходи, убирайся отсюда, покуда цел. И поживее, а не то я не ручаюсь за себя!

Титико, согнувшись в три погибели, бросился в кусты.

Мы погасили костер и быстрым шагом отправились дальше. Бекве вел нас к какому-то своему родственнику в Келасури.

— Значит, отпустили Титико? — разочарованно спросил Ваган.

— Такова была воля Дата. Но недаром говорят — жизнь изменника коротка. — Джокия помолчал немного, а затем продолжил свой рассказ. — Дом нашего нового хозяина стоял в одной версте от моря, на опушке леса. Было уже заполночь, когда мы подошли к дому. Две овчарки, огромные, как телята, с лаем накинулись на нас. Идущий впереди Бекве бросился на землю, крикнув, чтобы ложились и мы. Собаки бегали вокруг, лаяли, но не трогали.

Из дома выглянул хозяин. Спустившись вниз, отогнал собак. Принял нас радушно, пригласил в комнаты. Добродушно улыбнулся:

— Как только увидел лежащих на земле, сразу понял, что это штучки Бекве. Моих собак все боятся, только этому вот, — он рассмеялся и легонько ткнул Бекве в грудь, — все нипочем.

— Может быть, вы не знаете, что теперь Бекве нельзя показываться на людях, — обратился Дата к хозяину, но тот не дал ему договорить:

— Знаю, знаю, все знаю.

Он нас усадил, и сам уселся.

— Я не закрывал перед ним дверей и тогда, когда, по правде говоря, его приход бывал мне не очень-то приятен. Да, да! И не потому, что я кого-то боялся. Просто было стыдно, что такой парень живет нечестным трудом. Ну, а сейчас — милости просим. Хорошим людям всегда рады. И помогу, чем смогу.

— А где Тоглик? — спросил Бекве.

— В тюрьме, сынок. Всю страну эти проклятые меньшевики превратили в тюрьму. Объявили: ты, мол, тоже большевик. Землю отобрали.

Глаза старика наполнились слезами, и, чтобы гости не заметили его слабости, он вышел из комнаты. Дата проводил его взглядом и долго сидел молча, разглядывая узор на ковре, покрывающем тахту. Ему было о чем подумать.

С юношеских лет все его помыслы так или иначе были связаны с морем, с постоянными заботами о грузах, о погоде, о матросах. И он не очень задумывался, хорошо или нет устроен мир. А вот сейчас, когда он каждый день сталкивался с несправедливостью и насилием, стал понимать, что до сих пор был глух и слеп и видел мир лишь через маленькое оконце своей шхуны. Люди борются с беззаконием и произволом, а он, Дата, скрывается и бесцельно бродит в горах.