Потопленная «Чайка»

— Пусть будет удачен твой приход в нашу деревню. А меня зовут Таиа, я двоюродный брат Джокии. Теперь-то я знаю, кто ты. Если не ошибаюсь, ты не впервые в Ацаги.

Когда прошли мост, Таиа свернул к сторожке. Она стояла у самого моста, на высокой каменной насыпи.

Таиа прислонил берданку к стене сторожки, вынес скамейку, поставил на росшую по щебню редкую траву и предложил гостю сесть.

Ваган отбросил дубинку и сел.

Страж, мужчина лет тридцати, высокий и стройный, был одет в черные домотканные шерстяные штаны и гимнастерку. На аккуратные лапти опускались серые шерстяные ноговицы. Под коленями они крепко-накрепко были схвачены завязками. Голову покрывала круглая, похожая на опрокинутую деревянную миску, валяная коричневая войлочная шапочка. Белый ремень украшали массивные серебряные пряжки с резьбой. Голубые глаза горца искрились от удовольствия, он был рад гостю. Под его усами медового цвета играла улыбка. Добродушное лицо Таии не портил похожий на кончик копья треугольный шрам, сбегавший на лоб из-под густых волос.

Таиа вынес из сторожки низкий столик, кувшин с водкой, стаканчики. Попросил гостя омыть руки.

Они выпили. Закусили яблоками и сушеными фруктами.

Ваган торопился, но горец ни за что его не отпускал.

— Первый хозяин — это я, — говорил он, — и пока не выпьем за гостя, не могу его отпустить.

Таиа долго желал Вагану всяческого добра. Выпили также за здоровье Ованеса и его жены. Вспомнили и Джокия.

Хозяин заметил, что гость с любопытством разглядывает его шрам на лбу, и улыбнулся:

— Тебе что, интересно, откуда эта отметка? — спросил он.

— Шрам не от сабли и не от кинжала.

— Верно, — подтвердил Таиа. — Этот шрам — подарок моего отца. Мир праху его! Конечно, он не хотел проломить голову своему единственному сыну, стряслось это с ним случайно. — Таиа снова наполнил стаканчики и усмехнулся в усы.

— Ей-богу, ничего не понимаю, — проговорил гость и вопросительно посмотрел на хозяина.

— Ну, так я подробно расскажу эту смешную историю, — он опять поднял полный стакан. — Пусть здравствует дело, которое привело тебя в нашу деревню! Знаю, такой длинный путь пешком ты прошел не зря, без дела бы ты не приехал.

Хозяин нравился Вагану. Хотя последний стаканчик был уже явно лишним, — выпитое на голодный желудок давало о себе знать, — но он не мог отказать такому приятному человеку и, не моргнув глазом, снова хлебнул жгучий напиток.

— В этой глуши, в этих богом позабытых горах князья княжили не так, как в долине. В конце каждого года владетели нашего края поднимались в нашу деревню и собирали столько налога, сколько мы считали нужным отдать. У князей не было другого выхода. Здесь, в горах, сам черт побоится сломать себе шею. Никто не отваживался подняться сюда с недобрыми помыслами. — Таиа вытащил табакерку. — В наших горах, если ты не завзятый лентяй, жить можно, — продолжал он, заворачивая табачную крошку в влажный табачный лист. — На этих пастбищах всегда выкормишь столько скота, что и семье хватит, и на черный день останется. — Он встал, вошел в сторожку, принес в щипцах горящий уголь, запалил самокрутку и продолжал: — Я говорю о трудолюбивом человеке. Даже мой отец, который особенно не утруждал себя работой, всегда жил припеваючи. — Хозяин снова наполнил стакан водкой, да так ловко, что занятый курением Ваган и не заметил этого. — У отца было большое стадо. И родственников и пастухов достаточно. Он любил покрасоваться верхом на своем замечательном скакуне, а отару свою навещал не чаще, чем раз в месяц, предпочитая проводить время в компании друзей-собутыльников. Его дом всегда был открыт для друзей. Он был хлебосольным человеком. В один прекрасный день — тогда мне было всего девять месяцев — мой родитель, оставшийся один в доме, взял меня на руки. В это время к дому подъехали его приятели. Отец мой до того растерялся, что бросил меня на тахту, а сам пошел встречать гостей.

— Как это бросил? — удивился Ваган.

— А что же ему оставалось делать? Где это слыхано, чтобы мужчина держал на руках сосунка и нянчил его?

— Господи, что же тут такого?

— Что ты говоришь, дада? — пришла очередь удивляться Таиа. — Это ведь позор для мужчины, такой же позор, как посадить с собой за стол жену и заставить ее произносить тосты.

Ваган засмеялся, хотел возразить, но воздержался.

— Ну, вот, на мой крик, — продолжал хозяин, — ворвалась мать и, увидев меня с рассеченным лбом, унесла на кухню. Так что, — Таиа незаметно протянул руку к стаканчику, — этот шрам на лбу — подарок моего отца, — он поднял стакан, — а теперь этим сосудом....

— Ни в коем случае! — крикнул гость и вскочил.

— Разве ты можешь покинуть меня, не пожелав здоровья?

Пришлось подчиниться и в этот раз.

Таиа принес охотничий рог и затрубил в него. На проселочной дороге показался какой-то человек.

Наступила ночь, когда Ваган подошел к дому Кецба. Большой двор его был окружен высоким и крепким дубовым забором. Сложенный из каштановых бревен великолепный дом-ода был крыт дубовой дранкой. Рядом с ним помещалась кухня. В открытые двери было видно, как языки пламени ласкают черный котел, висящий на длинной, опускающейся с потолка цепи. На деревянной полке мерцала коптилка.

Ваган и его спутник подошли к воротам. Залаяла овчарка, загремела цепь. Огонь в очаге на секунду заслонила фигура женщины. Она прикрикнула на собаку, та лениво зевнула, как бессильный старик, и легла на землю. Спутник Вагана спросил Джокия.

Приблизившись к воротам, женщина сказала, что он пошел к источнику и скоро вернется.

— Гостя вот привел к вам, — сказал Таиа и, обернувшись к Вагану, дружески подмигнул ему.

— Пусть и твоя семья не лишится радости, — ответила женщина и распахнула ворота.

— Не узнала меня, Джолики? — тихо сказал женщине гость и вошел во двор.

Молодая хозяйка напрягла зрение, как джейран вытянула длинную шею, вглядываясь в гостя, и красивое лицо ее озарилось улыбкой.

— Боже мой! Ваган! — Женщина подала гостю руку.

Из кухни вышел мальчик лет двенадцати, бегом бросился к идущим к дому людям.

— Сейчас же лети к отцу, скажи, что к нам пожаловал Ваган.

Мальчуган, не поглядев на гостя, помчался стрелой и скрылся за углом. Ваган поднялся в дом.

Мужчина с широченными плечами, держа в руке черную войлочную шапку, вошел во двор и направился к дому. Увидев гостя, взлетел по лестнице, почти не касаясь ступеней ногами. Сперва молча обнял гостя, потом отступил, осмотрел его, раскинул руки: «Братишка Ваган, откуда ты?» — и чуть не задушил побратима в объятиях.

— Все ли хорошо? Дома спокойно? — спросил Джокия гостя, когда, наконец, уселся на тахту.

— Все хорошо, все живы-здоровы. А я решил провести месяц в горах, сбежал от жары, — ответил он и отвел глаза в сторону.

Джокия понял, что парня что-то беспокоит.

— Ждал я тебя, Ваган. А ты почему-то мешкал. Вот здорово, что приехал, что не совсем забыл меня! Пока не похолодает, никуда тебя не отпущу. Возьму к пастухам, горный воздух пойдет на пользу. Поздоровеешь, — родная мать не узнает.

Он подошел к краю балкона, взглянул в сторону кухни. Огонь в очаге сейчас больше походил на костер, языки пламени поднимались в рост человека. У колодца суетились женщины. Вскоре во дворе появилось несколько мужчин. Закудахтали куры.

Джокия обратился к гостю:

— Спустимся к речке, выкупаемся, после путешествия холодная вода пойдет на пользу, — и попросил спутника Вагана: — До нашего возвращения помоги хозяйке.

Гость и хозяин прошли двор, двинулись по заросшему деревьями склону и спустились к источнику, пробивавшемуся среди огромных глыб.

На чистом небе сияли звезды, улыбался молодой месяц. Тень огромного дуба нежно ласкала глыбы, нависшие над водой.

Ваган разделся, подставив грудь свежему ветру, жадно вдохнул прозрачный, как хрусталь, горный воздух, выпрямился и плавно, как косуля, прыгнул в воду.