Преданная

Такой же, как на крыльце. Тарнавский не слепой. И сегодня даже вид не делает. Ползет по ногам. Ягодицам и пояснице. Выше…

Добирается до глаз, как и Смолин, и тоже смотрит в них прямо.

– Со свиданки дернул?

Спрашивает без намека на сожаление или угрызения совести.

Не могу понять, мой мозг работает чертовски быстро или наоборот – медленно, как улитка. Пока я молчу – Тарнавский успевает вскинуть бровь.

Развернувшись к нему лицом, вру:

– Да.

Усмехается и опускает голову ненадолго.

Сказала бы, что на Дне рождении подруги, разговор мог бы развиться. А так… Я помню, что мои парни его не интересуют. Им я могу изменять.

Слегка качнув головой из стороны в сторону, Тарнавский снова поднимает подбородок и смотрит мне в лицо.

– Сожалею.

Ни капельки не верю. Мне кажется, он даже рад. Может быть сам очень устал и ему приятно, что вечер испорчен не только у него.

Не знаю. И разбираться не хочу.

Только помочь и смыться.

А еще протрезветь.

В такси я старательно рассасывала ментоловый леденец. Теперь во рту до боли холодно, но в голове все еще туманится.

Первой отвожу взгляд на папки. Счет про себя помогает не концентрироваться на давящей атмосфере вокруг.

Тарнавский – уставший и как будто злой. Я тоже зла и напугана.

Лучше бы Лену свою позвал. Или она как юрист – не очень?

От собственных мыслей самой же смешно. Типа ты прям охуеть какой юрист, Березина. Когда успела?

Облачаю в цивилизованную форму «вы меня пригласили, чтобы я как елка в новый год посреди комнаты стояла?» и осторожно спрашиваю:

– Что я должна сделать?

Незаметно выдыхаю и несколько раз быстро смаргиваю, когда вслед за мной Вячеслав тоже переключается.

Обводит взглядом свой же кабинет. Подходит к столику и берет в руки увесистую папку.

Я даже не знаю, из-за чего больше волнуюсь: своего внешнего вида, состояния, задания или из-за того, что мы с ним ночью вдвоем в абсолютно пустом суде.

Мужчина в несколько шагов приближается. Между нами – папка. Ноздри щекочет знакомый уже запах, на который реагирует тело.

Я вслушиваюсь в глубокое ровное дыхание и стараюсь сдержать свое. Желание казаться для него лучше, чем являюсь, и саму смешит, но…

– На следующей недели заседание. Я сел разбираться. Дело и так сложное; а стороны еще и нахуевертила. Расчёты задолженности не сходятся. Надо пересчитать. Актов целый том. Где-то суммы сходятся, где-то нет. Номера не всегда. Упоминается два договора, а приложен один. Может быть ошиблись. Может быть наебывают. Мы должны разобраться, кто.

В кабинете становится тихо. Я перевариваю.

Это… Не выглядит слишком личным. Не кажется опасным. Не думаю, что будет так уж сложно…

– А вы мне скажете, как…

Спрашиваю, выставляя вперед руки. Судья передает мне тот самый том. Тяжелый, зараза. Я даже чуть приседаю.

Реакцией получаю коротко вздернутые уголки губ, но забрать назад Тарнавский не предлагает. Что ж…

– Обещал же, что научу, Юля…

Не знаю, почему, но на эти слова реагирую бурно. Сбившееся дыхание выходит слишком явным выдохом. Взгляд слетает в сторону. Прокашливаюсь и сжимаю губы.

А я обещала, что буду преданной. И что?

– Я у себя тогда, – хочу обойти Тарнавского, но он придерживает за локоть. Кивает на диванчик.

– Вдвоем давай. Не хочу туда-сюда мотаться. Орать.

Киваю, хотя в реальности я не в восторге. Мне и так сконцентрироваться будет сложно, а под его пристальным наблюдением еще труднее, но не протестую.

– Хорошо.

Кладу папку обратно на столик и начинаю переставлять те, которые лежат на диванчике, чтобы освободить себе место.

Была бы благодарна Тарнавскому за сниженный градус внимания, но он с интересом следит.

А я ругаюсь с собой же из-за дурацкого платья. Наклоняюсь – подскакивает. Тяну вниз – стыдливой идиоткой себя чувствую.

Не оглядываюсь, не хочу знать, что там у него за выражение на лице.

Слетает бретелька. Надвигаю обратно.

Слышу, как Тарнавский прочищает горло. Не сдержавшись, смотрю украдкой. Он отмирает наконец-то, обходит стол, воротник рубашки поправляет, а я, покраснев, плюхаюсь на диван.

– Я начал делать так, Юль…

***

Сначала мне кажется, что я не разберусь и за неделю. Потом втягиваюсь. Монотонная механическая работа – это именно то, что нужно моему слегка пьяному мозгу. На пятнадцатом акте я уже на автомате выцепляю взглядом дату, номер, суммы. Сравниваю их с открытым на ноутбуке моего судьи балансом. Немного меняю табличку. Как самой хочется верить — усовершенствую. Помечаю цветом расхождения.

Тарнавский в свою очередь берет в руки другую папку, устраивается более чем вальяжно (закинув ноги на угол стола) и начинает читать.

Минут сорок в кабинете не звучит ни единое слово: только наши дыхания и шуршание бумаги, нажимы на тачпад. Потом Тарнавский выходит. Передо мной не отчитывается, но ясное дело – в уборную, покурить, по телефону поговорить… А я остаюсь наедине с его распароленным компьютером.

Если Смолин узнает, сколько возможностей я просрала, убьет. Я бы убила. Но, свернув разом все окна, пялюсь на чистый экран. С него на меня — бойцовская собака. Почему ты мне постоянно угрожаешь? И почему я почти тебя не боюсь?

Прислушиваюсь к себе и понимаю, что нет. Не могу. Даже пьяная. Возвращаю на место документы и продолжаю сверять данные.

Когда Тарнавский возвращается – дергаюсь. Ловлю на себе взгляд. Ерзаю и прокашливаюсь.

– Не холодно? – Мотаю головой в ответ на вопрос. – Вот и отлично. – А потом сверлю недружелюбным взглядом широкую спину, когда судья берет со стола пульт и включается кондиционер.

Мне и жарко-то не было, но об этом уже не спрашивают. Температура понижается на несколько градусов. Мой условный комфорт стремительно летит к чертям.