Преданная

Подчиняюсь. Ступаю на пол. Поправляю белье. Веду основанием ладони по все еще влажной щеке. Не знаю, почему, но слезы из глаз продолжают сбегать.

Получаю его взгляд, а свой увожу.

Хочу наклониться, но он опережает. Успевший поправить брюки Тарнавский приседает и одним размашистым движением сгребает с пола всю нашу одежду.

Он, кажется, уже все это пережил. А я еще нет. У меня между ног — отголоски его болезненно-страстных движений. Пытаюсь настроиться. Тянусь за своим топом и юбкой, но вместо того, чтобы отдать их, он уводит руку за спину, набрасывая мне на плечи свою рубашку.

На пару секунд цепенею. Прикрываю глаза и вдыхаю.

Что ты от меня хочешь, Слав? Я просто не понимаю...

Продолжаю чувствовать на себе стянувшую кожу слюну, между ног – кровь вперемежку со смазкой. Я вся пахну им, во мне — фантомные толчки, этого более чем достаточно, но прикосновение к коже его одежды все равно будоражит.

Выталкиваю из себя дурацкое:

– Спасибо.

Смотрю вокруг. Понимаю, что мы сделали это просто в предбаннике. Дурацком предбаннике ночного клуба. Вот так ты лишилась девственности, Юля, поздравляю. Маме что ли позвонить…

Сарказм не спасает. Жалость к самой себе подкатывает к горлу. Изо всех сил душу всхлип.

Не хочу смотреть на него. Объясняться. Ничего не хочу. Только уйти.

Делаю шаг навстречу и протягиваю руку.

– Можно мне вещи, пожалуйста, – звучу, как разбитый хрустальный бокал. Не очень.

Вместо того, чтобы облегчить мою участь, Тарнавский уводит руку с моими вещами дальше.

Заставляет посмотреть на себя.

Даже не подозревает, какой силы боль причиняет. Я вынуждена встретиться с абсолютно трезвыми, пронзительными и пронзающими миллионом лезвий глазами. Мои в ответ наполняются слезами.

Жмурюсь, услышав рубленное:

– Блять.

Он без слов берет меня за руку и ведет. Куда – даже не пытаюсь угадать. Вглубь кабинета.

Подводит к дивану (оказывается, тут был диван, а мы…), приказывает сесть.

Подчинившись, слежу, как направляется к мини-бару, достает оттуда воду, берет стакан и наполняет.

Вернувшись, протягивает.

– Пей.

Руки дрожат, в пальцах почти нет сил, но вариант «ослушаться» я не рассматриваю.

Действительно пью. Только под его взглядом это до чертиков сложно. Смотрю вниз – давлюсь. Запахиваю рубашку сильнее.

Я прекрасно понимаю, что он там и так все уже увидел и прятаться поздно, но накатывает запоздалый стыд.

На третьем глотке вода начинает вызывать тошноту. Пытаюсь отставить, но рука все так же дрожит.

Тарнавский шагает ближе, давит ладонью на стекло. Я снова вынуждена на него посмотреть. И снова при взгляде мне хочется плакать.

Губы дрожат, я их кусаю.

– Пей, Юля. И не плачь, – мужчина сам же кривится на своем приказе. Наверное, понимает, что… Это не от меня зависит. Прокашливается. Смягчается.

Я заторможено слежу, как садится на корточки у моих ног. Сжимает пальцами голые колени. Смотрит в лицо снизу-вверх.

– Если можешь, не плачь, – и уже не приказывает, а просит.

Я стараюсь. И успокоиться, и сделать хотя бы еще парочку глотков. Все же отдаю стакан, когда он начинает больно биться о зубы.

На сей раз Тарнавский забирает.

– Спасибо, – на мою благодарность никак не реагирует. Поставив стакан на столик, возвращается к моему лицу. Не просто смущает, а дотошно разглядывая. Душу вынимает. Ждет объяснений? Наверное. Но я… Блять, я не способна.

– Можно я уеду?

Спрашиваю у мужского голого плеча. На нем видны следы моих неумелых «ласк». Борозды от ногтей. Это так… Стыдно теперь.

– Куда ты уедешь?

Элементарный вопрос вышибает землю из-под ног. В моих глазах снова слезы. Сами глаза перемещаются. Я смотрю на него и честно транслирую: я не знаю. Просто… Не с тобой. Мне как-то больно и безнадежно.

Тяжелая капля скатывается по щеке. Я ловлю ее на подбородке. Тарнавский тем временем закрывает глаза. Дышит, раздувая ноздри. Злится – скулы напряжены.

Я чувствую себя виноватой. Ужасно. Несправедливо.

Хочу отодвинуться, но когда дергаюсь – пальцы сильнее сжимают колени. Он открывает глаза и спрашивает:

– Он тебя заставил? Со мной переспать – это часть плана?

– Кто он? – спрашиваю, по инерции несясь по колеям своей реальности. Хотя и сама понимаю, что тупо.

Злю сильнее. Тарнавский блестит глазами. Молчит, то ли слова подбирая, то ли пытаясь сдержать грубость. А я тем временем понимаю, что он…

– Блять, Юля... Я все знаю. – Ежусь. Тарнавский смотрит цепко. Подается ближе. – Отвечай: да или нет? Ты мне разрешила, потому что он заставил?

Я тупею и немею. Смотрю на него. На крайнее напряжение во взгляде. Складку между бровей. И не знаю, как сказать… С чего начать… Что сейчас имеет смысл?

В итоге жалко пищу:

– Я конверт ваш потеряла, – и снова всхлипываю.

– Юля, блять. Нахуй конверт. Я тебе вопрос задал. Ты девственность мне отдала, потому что он тебе сказал? Да или нет?

Молчу. Я не знаю.

Пауза затягивается. Мне все меньше пахнет сексом. Тело все хуже его помнит. Я начинаю подмерзать и дрожу еще и из-за этого…

– Смолин тебя заставил, Юля? Скажи мне правду.

Делаю болезненно глубокий вдох, расправляя грудную клетку. Осознаю, что без ответов уже не уйду.

– Он сказал, что я должна с тобой… С вами… Что должна переспать. Для информации. Чтобы вы охотнее давали.

Замолкаю. Вслух это звучит ужасно. Тарнавский же воспринимает спокойно. Как кажется на первый взгляд.

Потом – закрывает глаза. Новую паузу увенчивает тихое:

– А я неохотно давал? Пиздец.

Он резко поднимается. Отпускает мои колени и отходит в сторону. Не смотрит на меня. Четко перед собой.

В комнате становится еще холоднее. Доносящиеся извне звуки снова слышными. Я осознаю, что терять мне больше нечего.

– Слав… – Зову. Он мотает головой.

– Дай мне секунду.

Прикусываю язык и смотрю вниз. Раскрываю и переворачиваю руки. Они подрагивают, но уже меньше. Сжимаю-разжимаю кулаки. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы почувствовать себя живой.

Тянусь за юбкой и все же надеваю, толком не вставая. Так чувствую себя уверенней.

Ловлю новый взгляд через плечо. Он смотрит, как одеваюсь. Во мне разгоняется кровь.