Прекрасны ли зори?..

Нагружённые доверху вагонетки с гулом катятся по рельсам. Из недр земли чёрной рекой течёт уголь, куски его поблёскивают.

Перед глазами предстала мама. Наверно, оттого, что в гуле вагонеток мне послышались тягучие и грустные, хватающие за душу звуки кубыза. Вспомнилась знакомая с детства шахтёрская песня. Впервые я услышал её от мамы. А она — от какого-то старого шахтёра. Очень грустная была песня. Я запел её про себя, чтобы никто не слышал:

Я в Донбасс приехал издалёка, Слышал, денег там и хлеба много, Только мне букетов не дарили, Да и встретить, видно, позабыли. Матушка слезами обливалась, Жёнушка по мне истосковалась. До чего же складны были сказки, Вот теперь и впрягся я в салазки! Днём ли маюсь, ночью ль засыпаю — Матушка, тебя всё вспоминаю. Не сердись, не думай о кручине, Помолиться не забудь о сыне. Ты молись, молись, чтоб все печали, Поскорее ветры разогнали. Встретимся, нас небо не оставит, Коль земля сыночка не придавит.

— О чём задумался? — спросил Иван, положив руку мне на плечо.

Я вздрогнул, рассеянно улыбнулся. «Прочь! Прочь от меня, чёрные мысли! Не омрачайте моего праздничного дня! Сегодня шахта совсем не такая, о которой говорится в старой песне».

Стоим, дожидаемся, когда клеть подадут. Стараемся скрыть волнение. Но девушки-откатчицы поглядывают в нашу сторону и всё примечают. Посмеиваются над нами, свои едкие шуточки отпускают. Не понимают, что мы теперь уже серьёзные люди: ведь в шахту кого попало не пускают.

Гулко топая о металлический пол, набились мы в клеть. Дежурившая у ствола женщина трижды дёрнул за ручку сигнализатора. Клеть чуть приподнялась, всколыхнулась, и вдруг у меня захватило дух, будто желудок подступил к самому горлу, — мы провалились в чёрную пустоту. Такую густую мглу не в силах рассеять даже наши шахтёрские лампы. Снизу, посвистывая, дует холодный ветер. Клеть время от времени то замедляет ход, то резко падает, и тогда по спине пробегают мурашки. Мелькает мысль: «Не сорвалась ли?»

Глядя на меня, Иван улыбнулся, наклонился к моему уху:

— Терпи, джигит, — шахтёром станешь!

Я в ответ ему киваю и тоже улыбаюсь. Всё же хорошо, когда друг рядом: увереннее себя чувствуешь.

Изредка мелькают за клетью огни, и тогда видны отвалившиеся от стенок ствола глыбы, упёршиеся угловатыми краями в железные крепления. Всё явственнее доносится жужжание мощных вентиляторов. Пыхтят, чавкают насосы.

Наконец клеть резко замедлила ход и с лёгким стуком коснулась земли. Дверь распахнулась, и первое, что мне пришло на ум: «Действительно ли мы под землёй?» Было светло, как в полдень. Я даже задрал голову, чтобы убедиться, не солнце ли так ярко светит. Сияли гирлянды большущих ламп. С души сразу же исчезла подавленность, навеянная грустной шахтёрской песенкой.

Оживлённо переговариваясь, мы направились по широкому штреку. Пол деревянный. Гулко отдаются под сводами наши шаги. Над головой — толстые перекладины, плотно подогнанные одна к одной. По обе стороны — подпорки. Точь-в-точь как я рисовал шахту в своём воображении. Шахта! Здравствуй, старая шахта!

Халиулла-абзый бодро шагал впереди. По его осанке и походке нетрудно определить, что он чувствует себя здесь хозяином. Ещё бы! Ведь ему каждая подпорка знакома, каждый камень. В те годы, когда он здесь оказался впервые, в шахте и в помине не было электропоездов и даже электрического света. Как раз в те времена и родилась шахтёрская песня о санщике. Санщик, впрягшись, тянул салазки из забоя к узкоколейке; уголь ссыпался в вагонетки, которые катила дальше лошадь. В непроглядной тьме то и дело раздавался тревожный свисток. Это коногон подавал сигнал тем, кто невзначай оказался на пути, и торопил посторониться. А зазеваешься в темноте и не успеешь отскочить — тяжёлые вагонетки могут раздавить.

Просторный, светлый коридор закончился. Теперь мы шли вдоль узкого штрека, высвечивая себе дорогу фонарями. Странными звуками наполнено пространство. Скажешь слово, оно отдаётся многократным эхом. Что-то глухо постукивает: «Тып-тып, тып-тып…» — будто молотком кто-то колотит о землю. Это падают с потолка тяжёлые капли воды. Иногда мы шлёпаем в резиновых сапогах прямо по воде, и тогда штрек наполняется переливчатым звоном.

Ноздри начинает щекотать какой-то горьковатый запах. Першит в горле. Халиулла-абзый, замедляя шаги, шумно принюхивается.

Халиулла-абзый поглядел на меня и заметил:

— А электрослесарям, джигиты, следует быть особенно осторожными. К примеру, соединил неаккуратно кабель — готово дело: взрыв. Забыл шнур обмотать на срезе изолентой — погубил всю шахту! Помните об этом. В ваших руках жизнь товарищей…

С этого дня мы начали работать в шахте. Каждое утро с Иваном, как батыры, надеваем свои доспехи, берём оружие — и айда в царство подземного владыки! Мы электрослесари. Нам не приходится рубить уголь. Но в каждой тонне топлива, выданной на-гора, много и нашего труда. Скажем, начнёт капризничать в руках у бурильщика электрическое сверло или перестанет слушаться забойщика отбойный молоток — разве выполнит бригада сменную норму? Вот почему каждый шахтёр знает тебя в лицо. Завидев издалека, приветствует, как самого близкого друга. Ведь если не будешь как следует присматривать за вентилями, сразу же засипит, захрипит, закашляет молот у забойщика, и он за весь день не сможет нарубить и одной вагонетки угля. А если же электромолот в его руках будет гудеть от напряжения, трястись от ярости, уголь посыплется что тебе чёрный водопад — только успевай подавать порожняки!

Я часто отправляюсь в забой. Предложив кому-нибудь слегка передохнуть, беру у него отбойный молот. Включаю сжатый воздух, поступающий по резиновому шлангу. Молот скачет, мечется, хочет вырваться из рук. Теперь только держи его покрепче, направь в ту точку пласта, которую выбрал. Этот сильный инструмент мне напоминает осёдланную норовистую лошадь. Чуть-чуть ослабишь повод — понесёт тебя, не остановишь…

Уголь блестит, отсвечивает, но холоден. Спрессованный уголь твёрже любого камня. Он легко не поддаётся человеку. Если только человек настойчив и силён, уголь, как бы нехотя и степенно, покидает своё ложе.

Чу! Шорох над головой и скрежет! Тебя словно током пронизывает от головы до пят. Если вдруг… Сама природа со всей строгостью взвешивает извлечённые из её недр сокровища. Тяжесть земли поддерживают на руках богатыри-столбы, пропахшие смолой. Случается, что эти столбы сдают, и тогда… Нет, шахтёру лучше про это не думать. К родимой земле следует относиться, как к матери, чутко прислушиваться к её голосу. Тогда она не подведёт.

Человеку, который много часов проводит под землёй, в любую секунду может понадобиться помощь друзей. Кто не может быть верным дружбе, тот шахтёром не становится.

Шахтёр постоянно тоскует по яркому солнцу, по ярко-зелёным, шелестящим на ветру деревьям. Поэтому ему особенно любы широкие улицы его городка. Ему дороги каждый цветок, каждая травинка, каждая капля дождя. Кто не замечает красот родной стороны, тот шахтёром не становится.

Мы с Иваном работали под землёй больше двух лет…

Пятый рассказ Гильфана

Как-то вернулся я домой после работы; беспечно насвистываю, кепка сдвинута на затылок. Гляжу — Халиулла-абзый сидит в беседке, после баньки услаждает себя чаем. Оказывается, меня дожидается.

— Гильфан, поди-ка ко мне, — говорит.

Подхожу.

— Садись, — говорит, а сам этак пытливо меня разглядывает.

Я сел на скамейку.

— Куда ты катишься, парень? — спрашивает дядя, пронизывая меня строгим взглядом.

Я сразу же понял, что дядя узнал, как мы с Иваном часто стали играть с сезонниками в карты, а иногда и от вина не отказывались. Однако я помалкивал. В таких случаях лучше всего помалкивать, давно известно.

— Под откос катишься, — отвечает за меня дядя. — И своего друга Ивана сталкиваешь в отвал. Если не возьмётесь за ум, ей-богу, осрамлю перед всеми людьми вас, олухов!