Приход ночи

Пусть думает, как ей захочется, приказать ей поверить мне я не в состоянии. Положив трубку, я подтянула колени к лицу и закрыла руками голову. Как хорошо было бы спрятаться куда-нибудь поглубже в землю.

Потом были двадцать минут хаотичных перемещений по квартире, когда я в полушоковом состоянии натыкалась на углы и косяки, ударяясь коленями и пальцами ног. Я выла и рычала от боли. Большую часть времени я нее помнила, что делала, за редким исключением. Я нашла в ванной мои вчерашнюю одежду и пахнущие мочой джинсы и трусики. Их я замочила в тазу, вспомнив при этом, что до сих пор не проверила замки. Чем дальше в лес, тем больше дров — я схожу с ума…

Потом я открыла внутреннюю дверь — запертую на оба замка, между прочим.

Ощупала внешнюю. Конечно, засов не задвинут. Эта проклятая штуковина пятнадцати сантиметров длиной чуть меня не угробила. Эта мерзкая железка пустила в дом маньяка. Ясно, что она с ним в сговоре. И замки в сговоре с этим психованным убийцей… Ход моих мыслей в тот момент был поразительно логичным, кристально чистым. Я радовалась ему, потому что считала, что права. Мир обрел некую логичность, которой ему не хватало. Задвинув засов и пообещав ему отомстить, — как-нибудь попозже, — я пошла умываться. Придя в ванную, я поняла, что кухонный нож по-прежнему у меня в руке.

Часть IV. Бритва

Глава двадцать шестая

Положив нож на край раковины и умывшись, я услышала какой-то незнакомый звук. Сначала я дико испугалась, но тут же где-то в мозгу сработало узнавание. Странно, что реакция так запоздала.

Видимо, на какое-то время, разум у меня помутился. Когда тьма перестала быть такой тяжелой, я поняла, что звонит телефон. Я побежала к нему через все квартиру, в большой комнате своротила с места столик. Чуть не растянулась на ковре. Телефон подождал, пока закончу свое представление.

Абонент на том конце провода был терпеливым.

— Добрый день, говорит Алексей Морозов, я следователь, веду ваше дело.

Вы ведь Людмила Прошина?

Я молчала, стискивая трубку еще влажной рукой.

— Я.

— Алло?

Голос у него был молодой и приятный. Мне сразу представился голубоглазый блондин высокого роста.

— Я тут.

— Я хотел бы с вами поговорить связи с новыми обстоятельствами.

— Да…

Я не могла придти в себя. «В связи с новыми обстоятельствами» — это прозвучало так же, как если бы он сказал: «Вы приговорены к расстрелу!» Для меня не было разницы.

— Мне необходимо поговорить с вами лично, не по телефону. Дело важное.

— А что случилось?

— Я не могу обсуждать это так, поймите.

— Но ведь дело закрыто. И уже давно.

Мой голос звучал нормально. Или так мне казалось.

— Его снова открыли в связи с новыми обстоятельствами. Ваша роль в нем далеко не последняя.

— Какая именно?

Блин, перестань разыгрывать идиотку?

— Мне нужно поговорить с вами лично. — Да, следователь был терпелив. — Когда вы сможете это сделать?

— Не знаю. Вообще-то, в любой момент.

— Хорошо. Назовите ваш адрес, я выеду сразу же.

— Ладно.

Я назвала.

— С вами ничего странного в последнее время не происходило? Звонки или что-нибудь похожее? Записки?

— Нет. — Во рту у меня пересохло. Я не знала, что и думать.

Поняла лишь одно: вот оно, началось. Дурные предчувствия меня не обманули.

— Хорошо. Я выезжаю. Вас предупредить, когда я буду возле вашего дома?

— Да, позвоните по этому же номеру.

Мы распрощались, а следующий час, пока он ехал, показался мне самым жутким и длинным в моей жизни. Не знаю, как я смогла выдержать это. Я выкурила четверть пачки, даже не почувствовав.

Глава двадцать седьмая

Что я могу сказать о нем? «Внутреннее зрение», — словно в ответ на мое непреодолимое желание, — включилось примерно за пять минут до телефонного звонка следователя, и когда он вошел в квартиру, я уже могла рассмотреть гостя во всех деталях. Конечно, я продолжала притворяться полностью слепой.

Это было нетрудно. Морозов вошел и окинул прихожую внимательным, профессиональным взглядом. Я не ошиблась в нем. Действительно: высокий стройный светлоглазый блондин. Может, чересчур киношный. Его вид подействовал на меня успокаивающе. Ничего общего с сонным, вечно сопящим и мучающимся Гмызиным у него не было. Этот следователь знал, что делал, и видел конечный результат.

Войдя, он назвал себя полностью, зная, что я не могу прочесть того, что написано у него в удостоверении. Я поняла только, что он старший следователь. Молод для этого, но мне не было до таких деталей никакого дела.

— Проходите в комнату. Будете чай?

— Чай. Пожалуй, да. Благодарю. — Он сунул свою кожаную папку с документами под мышку и занялся обувью. Поискал глазами тапочки, и я заметила кольцо на его пальце. Ясно, семейный.

Еще раз указав на комнату, я пошла на кухню делать чай. Следователь поглядел мне вслед, анализируя мое поведение, и сделал какие-то свои выводы С приходом Морозова я не чувствовала такого нервного напряжения, как раньше. В конце концов, он пришел все мне рассказать. Еще пара минут ожидания меня не убьет. Приготовив чай, я принесла все необходимое для этого в комнату. Морозов, соблюдая врожденный такт, сидел на краю дивана. Он хотел помочь мне, но я была быстрее и поставила поднос на столик.

— Вы хорошо ориентируетесь, — сказал следователь. Без иронии, восхищения или раболепия, продиктованной излишней вежливостью. Так профессионал хвалит профессионала, констатируя его достижения. Мне это понравилось. Сдержанно, трезво и не унижает ничьего достоинства.

— Я привыкла, — сказала я. — Но спасибо. Я закурю.

— Конечно. Значит, и мне можно.

— Пожалуйста.

Мне хотелось прекратить этот обмен любезностями и приступить к делу. Я предоставила Морозову самому наливать чай, и с этим делом он справился на пятерку.

Я закурила. Он подвинул мне пепельницу. Я кивнула.

— Итак? Дело открыли, вы говорите? Почему? Гмызин мне сообщал, что никаких шансов найти преступника нет…

— В общем, так оно и было. Но произошло кое-что, что заставило нас вернуться к нему и начать все заново.

— Что же?

— Вы знаете Елену Гладкову?

— Ну. Это подруга моего знакомого.

— Артура Векшина?

— Да.

— Она убита. Предположительно, вчера днем.

Я закашлялась и уронила сигарету. Морозов поднял ее со столика и вручил мне. Невозмутимый русских бог, на его лице не было ни капли смущения. Ему не впервой сообщать такие вести. Но мне слушать их — пока еще непривычно…