Прикосновение

Но Зося не спала. Услышав шаги, она приподняла голову с подушки, но не повернула ее. Глухим, страдающим, незнакомым голосом нервно спросила:

— Ну, доволен, братень?! — И с ненавистью бросила: — Подлый ты и жестокий! — Последние слова утонули в подушке, в которую она уткнулась, и плечи ее задергались в плаче.

У Руслана закружилась голова. Он прижался спиной к двери, вцепился рукой в стену, боясь потерять равновесие. Неужели?! Знала?! Нет! Нет! Только не она! Она не могла знать! Но что тогда означают ее слова? Как их понять? Как? Как?! Нет, она не могла предать меня! Тогда все, что было в этой комнате, все неправда! Нет, нет, она не могла поменять меня на брата! Его она ненавидит, сама мне об этом все время твердила… Что же тогда, что?!

Руслан не сводил глаз с ее вздрагивающих плеч. Но всхлипываний не было слышно. Вдруг она опять приподняла голову и жестко приказала:

— Погаси лампу!

Лампа! Да, да, лампа! Руслан перевел взгляд на окно, и чудовищная мысль обожгла его.

Вот она — лампа — зачем! Гришке она нужна была, эта лампа!! Выходит, Зося сама предупредила его обо мне… Сама?! Предупредила брата, что я вышел, что я иду туда, где он засел со своим дружком. Иду к ним, и пусть они будут наготове. Зося предупредила их, чтобы они были наготове. Чудовищно! Не верю! Но ведь они ранили Волкова и Нырко. Откуда они могли знать, что я не. один? Откуда? Я как пришел к ней, так все время Зося была со мной. Не могла она сообщить им. Да и знала ли она? Знала! Я же сам сказал, что меня будут ждать… И она спросила: когда и где. И я ответил, что не надо ей знать о том. А она сказала, усмехнувшись, что до развилки ходьбы минут пятнадцать… Но я, дурень, не придал значения тому, что она знает, где наши всегда меня дожидаются. Я ей только сказал: «Все-то ты знаешь»… И она усмехнулась, а я привлек ее к себе. Нет, она не покидала комнату. Только в сени выходила. И все! Но, может быть, лампа? А что скажешь с помощью лампы? Что можно сказать? Что я вышел? Можно. Что друзья мои тоже здесь, неподалеку?! Но Волков и Нырко к тому времени, как я вышел из хаты, были уже ранены. Неужели я так задремал, что она успела выскочить из дому? О чем я думаю? Как могла поступить так Зося!? Зося, которая не хотела отпускать меня от себя?! Зося, которая… и которую я так люблю? Нет!! Я не верю! Я хочу увидеть ее глаза! Сейчас же! «Встать! Немедленно!» — закричал Руслан, подошел к кровати и сдернул одеяло. Она встрепенулась. Мгновенно села, испуганно глянула. И обмерла… Она не ожидала увидеть Руслана…

Она не вскрикнула, не закричала, не застонала. Она ошеломленно смотрела на него. Глаза ее сказали все..! Она не должна жить. Она не имеет права жить. Ей нет места на этом свете… Земля не может носить ее! Неужто она этого не понимает?! Неужто она думает только о том, уйдет он или нет. «Ты уйдешь, ты! — взбесившись, мысленно закричал он. — Ты должна будешь погибнуть! Тебе отомщу я! Да, я!»

Она прочла в его взгляде приговор и сделала попытку отодвинуться, спрятаться, убежать… Лучше бы она не делала этого движения. Его прошиб озноб. Помогла убить других, а сама боится умереть?! Нет, не избежать тебе смерти. Теперь не избежать. И наступит эта смерть сейчас…

Внезапно она всем телом подалась в его сторону. Она точно хотела броситься в его объятия, спрятаться в них.

Руслан отвернулся, боясь потерять власть над собой. Он почувствовал, как рука подняла автомат. Палец лег на курок… Сейчас… Сейчас… Почему же палец не нажимает на курок? Ну же! Ну же!.. Это она чуть не погубила Нырко и Волкова! Но это и она дарила ему, Руслану, радость?! Он хотел, хотел, хотел нажать на курок… И не мог, не мог, не мог!.. Это было сверх его сил!.. Но ведь это должно произойти!.. Иначе нельзя!.. Почему же молчит она? Не плачет, не просит прощения, не теряет сознания… Почему?!

Руслан с трудом поднимает голову, оборачивается… Что такое? Где же она? Она только что лежала здесь… Платье валяется на спинке стула… Где же она сама?.. Убежала?.. Воспользовалась его замешательством, прыгнула в окно?!

Плечи Руслана содрогнулись… Он знал, что, нажми он вовремя на курок, уничтожь ее, он не получил бы облегчения. А может быть, добавились бы еще новые муки совести при мысли, что он убил ту, что дарила ему ласку… Но почему же и теперь, когда этого не случилось, нет облегчения?! Почему?!

Глава шестая

…Дверь без стука отворилась. На пороге стоял и пронзительно смотрел на Руслана и Майрама возбужденный Тотырбек. Они поспешно, как и положено при появлении старшего, поднялись. Тотырбек прошел к столу, устало опустился на стул и, вытащив клетчатый носовой платок, старательно вытирал им шею, лоб и виски; при этом он внимательно следил за их лицами, вытянувшимися в изумлении от неожиданного появления старца. Тотырбек уже много лет не покидал Ногунала. И вдруг прибыл в Орджоникидзе! Без сопровождающего?!

— Что-нибудь случилось? — осторожно, чтоб не обидеть его, спросил Руслан.

— Захотел тебя увидеть, — усмехнулся Тотырбек и серьезно добавил: — Поговорить с тобой хочу…

Он не стал говорить о том, что после посещения пшеничного поля, а затем и кладбища четыре дня сиднем сидел в хадзаре. Домочадцам он говорил, что у него недомогание. На самом деле ему не хотелось показываться на люди. Особенно он остерегался встречи с Казбеком Дрисовичем Рубиевым — и не потому, что боялся его, — знал, что выскажет ему много суровых и горьких слов о царящей в колхозе бесхозяйственности. Уйдя на пенсию, Тотырбек внутренне поклялся, что никогда не станет вмешиваться в дела председателя колхоза, ибо хорошо знал, как больно ранят нового руководителя замечания прежнего. Но проклятая история с помидорами никак не шла из памяти. Не мог Тотырбек забыть оскорбительных слов, что до сих пор звучали в его ушах. Нет, лучше отсиживаться дома; не лезть на рожон, он свое в жизни сделал, дни, месяцы, годы один за другим прошли в вечных хлопотах и заботах.

Тотырбек целыми днями обдумывал услышанное, вспоминал, какими были его товарищи, друзья, односельчане в те времена. Тотырбеку казалось, что сама земля смотрит с укором на него, не сумевшего людям напомнить, с чего начинался Ногунал, какие трудности пришлось перенести первым переселенцам. Что же случилось? Почему иные так равнодушны к земле-кормилице? Сколько помнит себя Тотырбек, он обращался с землей, как с живым существом, советуясь с нею, благодаря ее за богатый урожай, укоряя за бедный. Ему вспомнились годы войны…

…Не верилось, никак не верилось, что такое может произойти. Не верилось хотя прерывистый, тяжелый гул с каждым днем слышен был все сильнее и сильнее. Не верилось, хотя по дорогам двигались толпы людей со свертками, мешками, чемоданами. Тотырбек не мог оторвать взгляда от женщины, что, роняя слезы в серую придорожную пыль, с трудом передвигала босые ноги с потрескавшимися подошвами. А рядом двигался старик. Сзади шел подросток. Этих людей страшило предстоящее испытание — переход через Кавказский хребет, и они, тревожно поглядывая на белоснежные скалы, тяжко вздыхали, но гул, доносившийся сзади, заставлял их ускорять шаг.

Однажды, оказавшись в потоке беженцев, Тотырбек еще острее почувствовал народное горе и хоть спешил — не мог, не был в состоянии сидеть в седле. Тотырбек соскочил с коня, подхватил с рук крупной крестьянки в испачканной, измятой юбке белобрысого мальчугана, подсадил в седло, но малыш вдруг испуганно закричал, потянулся к матери.

— Посиди, посиди минуточку, Федорка, — попросила она, тяжело уронив руки. — Совсем силенок не стало. — И застыдившись, кольнула большими глазами Тотырбека: — Сынок, конечно, совсем махонький, да дорога все силы вытянула. Кабы хоть харчи были…

Чем Тотырбек мог помочь этим несчастным? Когда появились первые беженцы, горянки выбегали за село с кастрюлями и корзинками, совали в руки беженцам хлеб, яйца, яблоки, пирожки, картофель, редиску, морковь — у кого что; бывало, что и уговаривали иных из них завернуть в Ногунал, чтобы дать отдохнуть денек-другой детям. Да в лучшем случае беженцы задерживались лишь на ночь: не хотели отставать от своих. С рассветом, чуть заалеет восток, матери торопливо тормошили детишек и, горячо благодаря за приют, опять устремлялись к дороге. Вливались в поток, спешили добраться до гор, перевалить их и скрыться от наступающего врага.