Приманка

Потом ему в голову пришла странная мысль: он не говорил с Лумисом и вообще ни с кем в «Шёпоте» с того дня в «Автомате». Может, стоит позвонить. Ему может не понравиться то, что он услышит. Но когда это удерживало его от звонка?

Или звонки, потребность в них — это тоже часть его программы? Конечно. Наверняка.

Телефон-автомат висел на стене за его спиной, и от него было видно несколько фасадов.

Он набрал один из последних полученных номеров «петель», услышал знакомую, но теперь слегка зловещую тишину. Присцилла и Бадди Вега прослушивали эту линию. Кто может слушать его сейчас?

В конце концов, ответила та женщина средних лет, с материнскими интонациями.

— Это Приманка, — сообщил он. — Можете соединить меня с Рыбаком?

— Как ваши дела? — спросила она, словно они были знакомы. — Минутку, пожалуйста. Я звоню.

Ноэль размышлял, что сказать Лумису.

— Простите, — объявила она, — я нигде не могу его найти.

— Это Приманка, — повторил он. — У меня не было возможности выйти на связь. Для меня нет сообщений от Рыбака или от кого-то ещё?

— Я посмотрю.

Особой надежды в её голосе не прозвучало.

Не надо было добавлять эту последнюю фразу. А что, если и правда кто-нибудь слушает? Как это глупо с его стороны!

— Привет, — она вернулась. — Прочитать? Это от Рыбака. Здесь сказано: «Ждём крупный и лёгкий улов завтра вечером. Действуйте по плану».

— Да? — Ноэль записал сообщение. — Продолжайте.

— Это всё. Повторить?

— Действуйте по плану? Что это значит?

— Не знаю, милый, — легко отозвалась она. — Здесь так написано.

Он поблагодарил и сказал, что перезвонит позже.

Пока он говорил по телефону, ресторанчик заполнили посетители. Время ленча. Наверное, работают где-то поблизости. Он пересел назад, за двухместный столик возле телефона, заказал ещё еды. Когда заказ принесли, он проглотил его, продолжая обдумывать сообщение Лумиса.

Глупо было думать, что даже в экстренном случае Присцилла Вега попытается связаться с ним через «петли». Что значит «действуйте по плану»? Во время последнего разговора с Лумисом они ничего не планировали. Возможно, Ноэль пропустил какое-нибудь сообщение. Он не будет знать, что делать. Схема контроля окажется сломана. Лумис говорил, ему не придётся ничего делать. Это значило, что Лумис тоже понимал: план почему-то пошёл не так, и теперь он собирается довести до конца арест, но не покушение.

— Мама спрашивает, нет ли у вас глистов.

Ноэль поднял голову. У края стола стоял слегка полноватый подросток, который приносил ему заказ.

— Потому что если есть, она знает врача, который их вылечит.

За спиной мальчика Ноэль разглядел его мать — худощавую седую женщину с простым лицом. Она озабоченно смотрела на него. Ноэль оплатил счёт.

— Скажи маме, я просто был голоден.

— Хорошо, — мальчик исчез.

Ноэль поймал себя на том, что больше не смотрит на дома и вообще не смотрит на улицу, а только следит за мальчиком, который подошёл к матери, отдал ей деньги, чтобы она пробила чек, пересказал ей их разговор — всё это небрежно, равнодушно. Невысокий подросток вёл себя, как мужчина, и всё же было в нём что-то такое, совершенно не взрослое, чему Ноэль завидовал. Казалось, мальчику действительно нет дела до Ноэля, нет дела ни до чего, кроме собственных интересов — друзей, комиксов, бог знает чего ещё. Ноэль и сам был таким в детстве; все дети на самом деле такие. Кто мог бы догадаться, что тот мальчишка, которым он когда-то был, который чинил велосипед на дорожке перед домом тем утром, когда мимо прошла Моника Шерман, будет делать то, что делает он, станет вести себя так, как он? Ждать кого-то. Рассчитывать на звонок от кого-то другого. Думать о ком-то третьем. Бояться, сопротивляться, отрицать, желать, избегать — каждый раз кого-то ещё.

Он уже давно не делает ничего для себя, потому что у него уже давно не осталось никакого «я». Всё ради Лумиса, или Эрика, или Аланы, или Веги, ради какой-то идеи, или звания, или карьеры, ради какой-то ценности, или представления о трусости, которое требовалось преодолеть, или даже целого набора эмоций и реакций по поводу того, кто он есть и кем он должен быть, что делать или не делать. Его запрограммировали задолго до Лумиса. Всё, что нужно было сделать Рыбаку, это просто подкрутить настройки — потому что Ноэль уже очень давно ступил на этот путь, ничего не делая ради себя, только ради других. И если этот эгоизм, эта забота о собственных интересах, от которой он отказывался годами, была невинностью, ему хотелось бы её вернуть.

Мальчик вернулся к его столу, чтобы отдать сдачу. В руках у него был стакан воды и пакетик алко-зельтцера.

— Это не я, — сказал мальчик.

Он больше не станет ждать, пока появится Присцилла, пока ему позвонят, пока придёт кассета, пока станут ясны мотивы Лумиса — он больше не станет ждать ни минуты. Ни сегодня. Ни завтра! Больше никогда.

10

Когда он проснулся в тот день — последний день, указанный в отчёте ОРС, немедленно напомнил он самому себе, — за окном бушевала неожиданная яростная утренняя гроза. Он выключил кондиционер и распахнул оба окна. Теперь, когда он спал от них всего в нескольких футах, а не в другом конце студии, он мог позволить себе эту новую роскошь.

Гром скоро утих, но дождь продолжал размеренно стучать по карнизам, убаюкивая его снова. Когда он проснулся во второй раз, было уже одиннадцать часов, за окном ярко светило солнце, и только крошечные быстро высыхающие лужицы у канализационных решёток напоминали об утреннем ливне. Но свежий утренний ветер задержался. Ноэль принял душ и вытерся, стоя у окна, наслаждаясь жарким солнцем и прохладным воздухом.

Кассеты в утренней почте не было — он уже почти перестал тревожиться из-за неё, — зато был чек от исследовательского агентства за работу в прошлом месяце. Неприятное напоминание. Когда после завтрака он, наконец, собрался распечатать конверт, внутри обнаружился ещё один неприятный сюрприз: кусочек папиросной бумаги. На нём был рисунок: рыбак, едва не перевернув свою маленькую яхту, вытаскивал из воды большую и явно мёртвую рыбу. В кои-то веки Ноэль был рад сжечь очередное послание Лумиса.

Его велосипед по-прежнему стоял в кладовке здания и, судя по всему, остался в рабочем состоянии. Только проехав около квартала, Ноэль понял, что одна из скоростей заедает. Велосипед был капризен, как породистая лошадь, и, как породистая лошадь, не любил простаивать без дела подолгу.

Скорость только-только заработала нормально, когда он сообразил, что проезжает мимо той самой аптеки на Мэдисон-авеню, где к нему впервые подошли двое светловолосых громил. Ноэль быстро свернул направо, пересекая проспект, и оказался перед газетной лавкой, где снимал копии с документов для «Шёпота», когда насмерть сбили того мужчину. Как его звали? Ноэль уже не помнил.

Слишком много воспоминаний. Он решил проехать через город. Но свернув на Двадцать восьмую, он всего через несколько кварталов оказался у входа в бани, у той самой двери, где на него напали. Неужели от прошлого нигде не спастись?

Он решил больше не сопротивляться, а просто ехать, и двинулся дальше на запад, в сторону Вест-сайдского шоссе. Памятуя о том, как до сих пор складывалась поездка, он даже не удивился, когда пришлось остановиться на светофоре на углу здания, в котором располагался «Le Pissoir». А потом он выехал на шоссе и налёг на педали по-настоящему.

В следующий раз он затормозил, когда начал узнавать очертания кварталов внизу. Здесь он впервые услышал крик. Здесь всё началось. Он остановился, словно ожидая какого-то откровения, которое всё прояснит.

В стороне от шоссе Гудзон дрожал и переливался, словно шёлк. Мимо проходил роскошный белый лайнер, изящный, как большой лебедь, его вели шествующие в авангарде буксиры. На самом шоссе его миновали двое бегунов; их раскачивающиеся спины были покрыты потом, яркие цветные шорты бились на ветру. Проезжали велосипедисты. Откуда-то снизу до него донёсся крик, и он перегнулся через перила, высматривая его источник. Его приветствовал ещё один выкрик: молодые, возбуждённые, а потом разочарованные голоса. Внутри тесного круга у дальнего края стоянки столпились двадцать пять — тридцать человек. У стены брошенного склада кто-то установил широкий тонкий деревянный щит, выгнутый практически буквой «С». Ребята на скейтах разгонялись по щиту, стараясь развернуться на вершине, держась до тех пор, пока не оказывались почти параллельны земле. Иногда скейт выскальзывал, и тогда они падали на рампу, а иногда разворот удавался и они съезжали обратно под одобрительные вопли, пока следующий парнишка (и даже одна девчонка) не выходил на помост.