Пришельцы

– Сиди спокойно, – предупредил. – Не дергайся, не люблю.

Тем временем Ева все-таки встала, только на руки, отчего подол ее легкого, шелкового платья опустился вниз, обнажив серебристый треугольник тонких трусиков.

Видение это длилось мгновение, как фотовспышка, и так же ослепило, поскольку Заремба пропустил удар ногой в толстый живот и шатнулся назад, а раскосая молния в тот же миг выкинула вперед-острый, угловатый, как осколок камня, кулачок. От тычка в гортань перехватило дыхание, но запястье Евы оказалось в руке Зарембы, как в стальном браслете. Он мог переломать ей конечности и в секунду вытряхнуть из сознания, как вытряхивают сор из волос, но опасался ненароком вышибить жизнь из стройного, резиново-жесткого тела. Он лишь выбил ей обе руки из плечевых суставов и бросил на пол, словно муху с оборванными крыльями. Ева не успокоилась, поползла к окну, а Заремба тем временем сел на край стола и набрал номер телефона Лугового: своих оперов не оставалось, все улетели в Питер. К счастью, Луговой оказался на месте и не отказал прислать машину и людей на Гоголевский бульвар. Договорить с ним Заремба не успел: пришлось бросить трубку и хватать Еву за ноги – голова ее уже торчала на улице и с изрезанного стеклом лица стекала густая, алая кровь.

– Ну что ты, дура, – сказал он. – Испортила мордашку. А если шрамы останутся?

В дверь застучал охранник снизу – прибежал на звон стекла.

– Что там происходит, Павел Михайлович?

Заремба сунул Еву под тумбу стола, вынул пистолет и открыл замок. Охранник сам уперся в ствол.

– Ничего тут не происходит. Ложись на пол. Оружие есть?

Парень дернулся и получил стволом под дых и в следующий миг ногой в пах. Заремба выдернул из его плечевой кобуры пистолет – газовый, «Вальтер», выстрелил у самого уха, чтобы струя ушла за дверь.

– На пол, на пол, – швырнул его на паркет. – Лицом вниз.

Мужики послушались, улеглись как положено, а Ева выбралась из-под стола и снова поползла к окну, извиваясь как змея. Вывихнутые руки не слушались, одна нога волочилась, но эта тварь словно не ощущала боли. В самом деле нелюдь!

Заремба взял ее за волосы, вывернул голову назад.

– Сам бы выбросил в окно, да ты мне живая нужна.

И непроизвольно отшатнулся: Ева улыбнулась ему, щуря и так узкие глаза.

Люди Лугового приехали минут через пять, забили мужиков в наручники и свели в машину, затем унесли на руках Еву.

– Посадите ее в мою машину, – распорядился Заремба. – А этих – в контору.

Здесь оставить засаду. Брать всех, кто придет.

Он снова позвонил Луговому, кратко, на эзоповом языке, обрисовал ситуацию и спросил напоследок, нет ли в конторе какого-нибудь шума вокруг скандала на правительственном заседании.

– Да нет, вроде бы все спокойно, – отозвался тот. – Ничего не слыхать.

– Все равно, сходи в столовую, – посоветовал Заремба. – Послушай радио.

Я позже перезвоню.

В конторской столовой можно было имеющему уши услышать или получить всю информацию о внешней и внутренней жизни, в том числе и строго секретную.

И если во всех прочих очередях России передавались домыслы и сплетни, в этой очереди каждое оброненное слово можно было начертать на скрижалях.

Еву пристегнули наручниками к петле над задней дверцей – пока несли в машину, успела кого-то укусить. Ехать с ней, несмотря на тонированные стекла, все-таки было неприлично, – лицо в крови, – поэтому Заремба подсел рядом и оставшейся от киллеров «фантой» умыл ее, стряхнул с платья пыль.

– Будешь хорошо себя вести – руки вправлю, – пообещал он. – Но все равно теперь так уж не попрыгаешь. На всю жизнь будут застарелые вывихи. Чуть неловко дернешься – сустав и вылетит.

Ее восточное лицо оставалось непроницаемым, разве что после мытья апельсиновым напитком кожа пожелтела еще сильнее.

Заремба снял с пояса пейджер и повесил его на зеркало – вдруг вспомнит о нем начальство и попросит позвонить, – вырулил на Сретенку и покатил вперед, без определенной цели, до ближайшего тихого угла, сквера или пустыря, где можно спокойно допросить пришелицу. И допрос начал уже по дороге, предварительно вытряхнув сумочку Евы на пассажирское сиденье.

Кроме редкого, австрийского пистолета «литтл Том», помады, теней, темных очков и прочих дамских принадлежностей, оказался паспорт на имя Айны Исумото, уроженки Бурятии, с московской пропиской и удостоверением помощника депутата Гоаударственной Думы.

– Почему же тебя зовут Евой? – спросил он, наблюдая за пассажиркой в зеркало. – Или ты в самом деле первая женщина на Земле? И от тебя пойдет новый человеческий род?

Она по-прежнему молчала, сидя с закрытыми глазами, будто молилась про себя.

– Сказала бы хоть словечко, а то я твоего голоса не слышал. Ты хоть по-русски-то понимаешь? Шипишь, как змея, и больше ничего.

Под светофором он вскрыл пудреницу, затем помаду и тщательно осмотрел столбик красящего вещества, попробовал проткнуть его шпилькой – не вышло: маслянистая помада намазана только сверху, внутри твердый стержень. Это мог быть портативный радиомаяк – штука у пришельцев обязательная.

– Извини, придется выбросить, – Заремба тронул машину и ловко забросил помаду в кабину разгоняющегося рядом «москвича», затем резко прибавил скорость и пошел вперед.

– Вас все равно уничтожат, – не открывая глаз, произнесла Ева.

– О, какой чудный голосок! – обрадовался он. – Да, когда-нибудь обязательно уничтожат. Если за это дело взялись помощники депутатов – не сомневаюсь. А мою голову тебе депутат заказал? Кстати, кто он? Да не скрывай ты, говори. Это же легко установить, – Заремба показал трубку сотового телефона. – Сейчас, прямо отсюда… Ну?

– Что вы от меня хотите? – она открыла глаза и сразу стало ясно – не молилась, а скрывала боль. Прикованные к петле руки не давали покоя суставам. Боевой каратистский дух ее сейчас упал, обнажив чувствительность…

– Особенного ничего. Но кому потребовалась моя голова – любопытно. Ты скажи, если человек этот подходящий, я, может, сам сниму и отдам, как шляпу.

Он тоже наконец ощутил боль – в переносье, отчего начинался насморк. Кажется, и два зуба в нижней челюсти расшатались, у одного, с золотой коронкой, возможно, корень сломался: чте-то здорово качается, если трогать языком, и ноет…

– Ты же не из шайки какой-нибудь, – продолжал Заремба. – Не шпана уличная.

Чувствуется же почерк… Так давай говорить как профессионалы. А то ты как партизанка… Я уже слишком старый, зубы съел в контрразведке. И хитрый, еще потому что цыган по Национальности. Видишь, я твоих киллеров сделал. Адама без звука взял и сразу расколол до задницы.

– Дерьмо собачье, – проговорила она.

– Это точно. С такими связываться нельзя, если хочешь дело сделать. Но ты же это по молодости?.. Бывало и у меня. За один только страх человека работать не заставишь, особенно в России. Хотя ты восточная женщина, могла бы придумать комбинацию похитрее. Ты же основной исполнитель акции? Тебе поручили снять с меня голову. Рассуждать «повезло – не повезло» – это же не серьезно. Плохо сработала, вот и весь сказ. Любителю можно простить, тебе нет. Ни в одной разведке мира такого не прощают. Думаю, у пришельцев из иной цивилизации дело с этим даже построже.