Присутствие
Шрифт:
В моём саду пахнет вечером, нагретой за день солнечной корой, засыпающими цветами, зелёными островками мха на крутых боках сумрачной кадки, сухой полынью. Небо, тронутое розоватыми мазками высоких, размётанных дневным ветром облаков, приобретает невиданную глубину и ясность. Будто кто смотрит на тебя из того светлого далека, за тысячи тысяч миль, за тысячи тысяч лет, и всё знает про твоё минувшее и настоящее, и знобко и холодно от его взгляда…
Мой вечерний сад недолго спит в густой, насыщенной травами тишине, его покой нарушает мотоциклетный рёв. Чёрной, затянутой в кожу и визгливо матерящейся стаей у моего дома тормозит компания прыщавых тонкошеих юнцов и разрисованных всеми красками девиц
Дверь отворилась, и опухшая от сна Желтоволосая, неряшливая, небрежно причёсанная, возникла в проёме, захватчик шагнул в дом, и коридорная тьма поглотила его. До меня донеслись обрывки разговора, но по ним я восстановила весь разговор полностью, ибо захватчица исходила болью за этого юнца, тонкошеего, злого, дурнопахнущего, ибо юнец приходился ей сыном. Гневные, истеричные крики её наполнили дом, засыпающий сад, разорвали божественную тишину моего цветущего мира и покоя, а я подумала, что убить человека легче, много легче, чем собаку, особенно… во сне. Захватчиков уничтожают, уничтожают и потомство их, чтобы ни следа, ни праха не осталось на земле от их хищной, потной, звериной плоти, от душ, бездонных и беззвёздных, как забытые глухие колодцы, и я решила уничтожить потомка захватчицы и, пригубив от боли её, много большей, чем теперешняя, вернуть себе человеческий облик, свести её с ума, и погубить, и остаться в доме с моим Возлюбленным. Навсегда. Вот почему, когда сын Захватчицы появился на пороге, я одела особым очарованием сад, заставила громче звучать язык птиц и цветов, и, помедлив на пороге и сонно моргая оловянными, в белесых ресницах глазами, юнец произнёс длинную, витиевато-матерную фразу и спрыгнул прямо в цветник, в упругие циннии и георгины, а я слышала их крик и видела кровь, сбегающую со стеблей, и манила его к новым цветам, в глубину сада, и думала, что месть близка, очень близка.
Тихо струятся капли с сосновых стволов, гаснет в воде уснувшее солнце, сизая голубиная мгла окутывает лес, поляну, костёр, высокий, смолистый, с привкусом поздней горечи.
Маленькая темноволосая девочка, поджав ноги в продранных джинсах, сидит на невысоком берегу круглого, с глухой чёрной водой озера, и крупный рот её, с карей точкой родинки над верхней губой, вздрагивает в рассеянной улыбке, а взгляд устремлён на жёлтые полузакрытые чашечки прибрежных калужниц. На коленях её — книга в бумажной мятой обложке — «Китайские сказки и предания», и глядят, глядят с её страниц тысячи лет назад рисованные на шёлке длинноглазые лукавые лица «императриц Поднебесной». Пятна заходящего света лежат на пожелтевших страницах, и в свете том наливаются сиянием надменные глаза, улыбаются изменчивые губы. Девочка долго-долго рассматривает одно лицо, потом вновь переводит взгляд на чёрное тяжёлое озеро, и в лице её — всё те же пятна света.
— Императрица Ли-Цзинь, — шепчет она зачарованно. — Ли-Цзинь.
Большеротый, веснушчатый, как будто сонный, с лицом пухлым, ребяческим, чьи черты слабо напоминали черты Желтоволосой, появляется перед ней сутуловатый подросток в байкерской куртке, сплёвывает, обнимая за плечи, и с тем же сонным равнодушием всматривается в книгу.
— Пойдём, брось ты эту херь. Пойдём, пойдём, кофе сварен, ща хлеб с сосисками пожарим.
— Подожди, — девочка примечает теперь, что пятна света, как монеты, плавают в черноте озёрной воды. — Подожди… Красивая?
С пожелтевшей страницы плачет — не плачет, улыбается — не улыбается неземное лицо с длинными скорбными глазами и лживым маленьким ртом…
— Это — Ли-Цзинь, самая загадочная из императриц Китая, она умерла совсем молодой, давным-давно…
Пухлое сонное лицо байкера наливается жалостью и добродушным
презрением.— Мля, зая, что у тебя в голове! Чё ты, как трехнутая, тёток рассматриваешь, которые померли тыщу лет назад. У мужика материного до неё фифа была — так чокнулась на Китаях, Япониях, стишатах, всё в саду на скамейке сидела, так и удавилась. Брось, зая.
Девочка, зажмурившись, как пригревшийся котёнок, приникает щекой к красной, в цыпках и железных перстнях, руке на её плече. Пухлое веснушчатое лицо байкера вздрагивает, в нём проступает что-то похожее на нежность. Обнявшись, они идут к костру, и роса, тяжёлая, вечерняя, меркнет вокруг, и золотые монеты гаснут в озере, и по-знобному гулко на дальнем болоте заходится в плаче кулик. И чёрный солидный «Судзуки», как причудливый зверь, дремлет в подступающих сумерках…
— Закрой глаза… Теперь открой. С днём рождения, зая!
Круг луны в темнеющем небе кажется куском ноздреватого сыра, чёрные, резные вершины сосен недвижно застыли в густом воздухе. Маленький игрушечный чёрно-белый пёсик — на коленях девочки, она гладит его плюшевые уши, улыбается рассеянно-благодарно.
— Я буду звать его Бим… А ведь я его ещё весной приметила и показала, думала, не запомнишь.
— А я запомнил, — байкер сплёвывает в потухающий костёр, набрасывает куртку на плечи девочки. — Подошёл к тётке в магазине и говорю: вон того, с самой симпатичной мордой! Слушай, зая, я вот тут подумал: а может, на неделю здесь зависнем? Жрачка есть, вода — рядом. Над душой никто не нудит: «Не пересдашь — в армию пойдёшь, не пересдашь — в армию пойдёшь!» Да лучше армия, чем этот драный технарь!
— Не знаю. У меня — практика.
— Забей на практику! На всё забей! Жизнь, мля, один раз даётся! Или тебе плохо со мной? Обидел чем?
Даже в сумерках видно, как рассветает в улыбке лицо её.
— И всё-то ты врёшь. Не обижал ты меня, знаешь ведь, и жизнь не один раз даётся… Много жизней прожить можно, и не обязательно человеком.
— Ну, зая, повело тебя…
— Не перебивай! Знаешь, я недавно прочла: «Каждая душа — книга, страницы её — очередные жизни».
— Тебе читать вредно, зая, — скорбно вздыхает большерукий байкер. — Ты лучше мультики смотри.
— А сегодня я ещё легенду нашла, — девочка прикусывает травинку и смотрит в уже совсем потемневшее ночное небо с бледными точками звёзд и кругом ноздреватой луны. — Так, вроде ничего особенного, а сердце щемит.
— Про Дзинь-Дзинь эту?
— Ли-Цзинь… Она была танцовщицей при дворе китайского императора, и наследник престола так полюбил её, что женился против воли всей семьи. Потом старый император умер, и Ли-Цзинь вместе с мужем взошла на престол, но правила недолго.
— Снова двинула в репперы?
— Не кривляйся. Её оклеветали. Своей женитьбой юный император оскорбил знатнейших людей государства, отвергнув их дочерей, у Ли-Цзинь было много врагов. Её оклеветали, и император так разозлился, что приказал утопить неверную, как он думал, супругу. Её бросили в дворцовый пруд.
— Баба с возу…
— Её бросили в дворцовый пруд, а император взял себе новую жену. Через несколько дней молодая императрица и две её придворные дамы утонули, катаясь на лодке на том самом пруду, а ещё через пару дней на берегу нашли бездыханное тело императора и его ближайшего советника, того самого, который оклеветал Ли-Цзинь.
— Мля, терминаторша вернулась, — хмыкает байкер, обкусывая заусенцы. — Зая, да мы такую же бодягу в школе проходили, про эту, как её, про утопленницу. Она русалкой заделалась и всех мочить стала, как и твоя Дзинь-Дзинь. Да ну их всех!
— Нет… — девочка серьёзно и печально смотрит на огонь, в глазах — два крохотных светлых пламени. — Ли-Цзинь превратилась…
— На…, говорю! Ты трёхнешься, как и прежняя баба отчима, а я всем этим китаёзам глаза повыдираю! Ты глянь, зая, сосны, небо, и первые звёзды повысыпали, и тёплых дней совсем немного осталось…