Присутствие
Шрифт:
От сентябрьского небосвода захватывало дух, звёзды, крупные, как поздние яблоки, дрожали над головой, искрящиеся метеоры вычерчивали метельный след. Осенний росный холод забирался и в спальники, родниковой дрожью струился по коже, и хотелось в поисках тепла зарыться в сосновые иглы и следить, следить за затухающим костром, боясь перевести взор на сентябрьские звёзды.
— Дэн…
— М… м… м…
— Дэн, не спи, пожалуйста, не спи. Мне страшно…
— М… м… Зая, ну что опять?
— Дэн, не спи, пожалуйста! Ты знаешь, она не умерла…
— Кто не умерла?
— Ли-Цзинь. Она выбрала бессмертие,
— Я её спалю, завтра же спалю на фиг, всю эту херь про китайцев. Отвянь, мля. Дай поспать! — злобно визжа и брызгая слюной, байкер заворочался в потрёпанном спальнике. — Вольтанутая…
Он затих и засопел по-мальчишески тонко и злобно, вскоре сопение перешло в ровное тугое дыхание. Девочка смотрела на умирающий костёр, и по вздрагивающему лицу её метались тени деревьев и блики огня. Вот очередной блик высветил слезу, повисшую на реснице, и влажный след другой слезы к уголку припухшего, закушенного рта. Девочка не хотела засыпать. Она всматривалась в тлеющие угли, вслушивалась в звуки леса и наконец договорила, договорила то, что так никогда и не услышал рыжий байкер:
— Она превратилась… в самое прекрасное, что почитали в Древнем Китае.
Под яблочным сентябрьским небосводом, под бездной бессмертия, в свете затухающего костра спали дети, спали тяжко, тревожно, вздрагивая даже во сне, маленькая черноволосая девочка даже прикрыла лицо рукой, как от некоего ужасного видения, что могло пробиться сквозь сомкнутые веки, но ничего ужасного не произошло, просто лёгкая белая тень отделилась от тумана, обволакивающего поляну, и проступила в той тени немыслимой красоты женщина с лицом иномирным, нездешним, с каплями звёздного света в длинных лукавых глазах. Женщина наклонилась над девочкой, отвела руку её со лба, всмотрелась на мгновение в лицо её, будто запоминая, затем поцеловала нежно, бережно, печально, обернулась к спящему байкеру и странно улыбнулась. Снежные, сверкающие во тьме цветы дрожали в её руках… С той же плывущей, неясной улыбкой она положила цветок на грудь ему и, ступая бережно, осторожно, исчезла в белых тягучих водорослях тумана, оставив ощущение невиданной чистоты и невиданного горя.
В сонный дом влетела чёрная птица, она несла на своих крыльях Горе, а я стояла в саду и улыбалась. Я отомстила Желтоволосой — я отняла жизнь её сына. Как он вздрогнул, всхлипнул во сне, когда на грудь ему я положила свой цветок, дышащий осенним холодом. Как всхлипнула ночная тьма от его крика, когда тот цветок пронзил лучами-лепестками его розовую цыплячью шею над чёрной кожей воротника, как волна предсмертной судороги прошла по его нелепому телу, и запульсировала темно, горячо, туго, ударяясь в землю и взблёскивая в свете луны, кровь из перерезанной артерии.
Сном, как звёздной пылью, я осыпала веки девочки, чтобы она не проснулась, не увидела ужас сотворённого мной. Затем я прошлась по догорающему костру, по углям, что гасли под тканью его платья, а впереди меня полыхал туман, как целый луг белых и влажных цветов, и прежде чем войти в этот луг, я запрокинула голову и посмотрела на звёздный мост. Его половинки смыкались, и волшебное озеро там, за тысячи лет, светилось из темноты, и значит, скоро мы встретимся, мой Господин…
Страшные события последних дней, казалось, пригнули к земле солнечный дачный дом. Сначала в глуши дремучего сада, за старой
ржавой кадкой, был найден изуродованный труп маленькой таксы, причём охрипшая от рыданий Желтоволосая кричала, что это дело Лорен. На всякий случай я тогда приказала Лорен не заходить в дом, а гулять только по саду. Затем я вновь повесила на дверную ручку спальни Желтоволосой мои любимые гранаты в серебре, а в гостиной, прямо над ковром в каких-то пыльных бежевых розах, поместила заколку с вишнёвыми камнями (никогда ни в одном огне не сгорает то, что любят, ты слышишь, Тварь?).Потом я услышала крик. Но не из дома, а с крыльца, к которому подъехал жёлто-синий милицейский уазик и с которого два тонкошеих стриженых сержантика тяжело спустили зарёванную Желтоволосую, поддерживая под пухлые сливочные руки. Рядом с ней, страшно бледная и молчаливая, шла черноволосая девочка, и свечной дух вместе со сладким смрадом разложения потёк в открытую дверь, и боязливо на свету замигали огоньки свечей у гроба большеротого байкера, чью наглость и грубость навсегда стёрло с лица земли великое таинство смерти…
Младенческим было то лицо. Младенческим и страдающим, и я, ещё утром заглянув в него, на миг пожалела о содеянном, незримо присутствуя в комнате, где лежал покойный. Сейчас, наблюдая из сада за событиями, спешащими быстро, как в калейдоскопе, помимо скорби Желтоволосой, я увидела ещё одну горькую скорбь, неотступную скорбь маленькой девочки, которая, оказывается, любила это смешное и печальное произведение круглоплечей мещанки. Глаза девушки превратились в две чёрные, захлёбывающиеся бездны отчаяния…
У входа в корпус психотерапии курил молоденький веснушчатый лейтенант. Жёлто-синий милицейский «Уазик» был похож на причудливого жука, присевшего отдохнуть на чисто выметенную асфальтовую дорожку. Белый сверкающий коридор отделения заканчивался дверью кабинета гипнотического сна. В кабинете плавал тихий, синий, приглушённый свет. На стенах дремали искусно выписанные созвездия, и тяжёлые драпировки штор наглухо прятали окна. Мягкий луч настольной лампы высвечивал кушетку с кипельным, остро заутюженным в складки бельём.
Мутный бисер пота на смуглом девическом лбу. Потемневшие, запавшие скулы, окаменевшие ресницы… Маленький, потный, с залысинами, в жёлтом кургузом халате и роговых очках, пухлыми, густо поросшими рыжеватым волосом руками проводит перед лицом девочки какие-то круги, и до слёз смешна его суетливость, и заляпанный пятнами кетчупа нелепый кургузый халат, и грузные полосатые очки, если бы не голос… На клеенчатой табуретке в коридоре — тяжело оплывшая от слёз Желтоволосая, голос в кабинете вообще не может принадлежать этому пухлому, жизнелюбивому гному, однажды выбравшему путь гипнотерапевта, о, нет, голос, широкий, просторный, как русский ветер, и вместе с тем тёмный, ознобный, проникающий в сердце и заставляющий видеть то, что скрыто потрясенными глубинами раненой памяти…
— Леся, Леся, Леся… Озеро, костёр, ночь… — девочка, не дрогнув окаменевшими ресницами, всхлипнула, по лицу её прошла судорога, будто некая тень отразилась на нём, явственно и остро потёк по комнате запах опавшей хвои, послышалось умирающее шуршание костра.
— Леся, вы сидели у озера, у огня. Ты слышишь плеск воды, видишь плавающие искры, с озера веет холодом…
— Нет… — девочка слегка качнула головой, и странная тень на её лице вновь шевельнулась, подобно еловой ветке. — Нет, у озера — не холодно… Очень красиво… Я читала.