Присутствие
Шрифт:
Так внезапно пришли на ум эти томительные строки, и она, похолодев, вспомнила, откуда они… Из того проклятого, зеленого, с золотым тиснением сборника японской поэзии, который, говорят, до последнего дыхания не выпускала из рук та, что покончила с собой в этом доме. Они сожгли тогда в том знаменитом костре не все книги, и недавно этот томик
«Их сожгли, — тупо думала она, глотая колкий осенний воздух. — Их сожгли, как же…»
Ответа не было ни у неё, ни у Хозяина, который, наглотавшись снотворного, тяжело, болезненно спал вторые сутки, намотав на пальцы вишнёвое ожерелье.
— Всё о ней… — обречённо подумала она, на краткое время забыв даже погибшего сына. — Дом переполнен памятью о ней, он вот-вот рухнет от этой памяти, везде её горький, тяжёлый, как из пыльного шкафа, аромат, я задыхаюсь…
Потом в её думы снова пришёл сын и расположился там по-детски озорно, вольготно, солнечно-рыжий, медлительный, большеротый, с такой живой, усмешливой улыбкой, будто и не умирал вовсе. Она поплакала над рюмкой коньяка в кухне, потом тупо листала какие-то газеты, перебирала вещи, что-то стирала в замызганной ванне. День отполыхал, как небесный костёр, золотые вкрадчивые лучи вечера снова потянулись в комнату сквозь облетающие листья, когда она, слегка заглушив коньяком непреходящую боль, решила выйти в этот вечер…
Она грузно опустилась на крыльцо, поджала отёкшие ноги, а взгляд продолжал длиться, неотступный, упорный, и среди переплетений ветвей и листьев она разглядела маленькое рыжее тело и острую мордочку с малахитовыми глазами.
— Дрянь, — тоскливо выдохнула она, припомнив всё, связанное с этим существом. — Пошла вон, дрянь…
Лорен угрожающе заворчала, тогда она спустилась с крыльца, морщась от боли в узелках вен под коленями, трясущимися руками подняла обломок кирпича у нижней щербатой ступени и запустила в сплетение ветвей и листьев, в наглые малахитовые глаза. Она наклонилась ещё за одним обломком, а когда выпрямилась, сжимая его в руке, то, прислонившегося к тонкой коричневой вишне, в тугой глянцевой коже и мотоциклетном шлеме, совсем близко увидела своего сына. Не было солнечных волос, усмешливой улыбки, — ничего этого не было… Было лицо, серое, как летняя пыль, было грязное пятнистое полотенце на кадыкастом взрезанном горле…
— Ты с ума сошла, мать… — голос был шелестящим, мёртвым, как шорох песка под обрывом. — В Хозяйку не бросают камнями…
Помедлив чуть, она закричала и бросилась вперёд, намереваясь обнять морок в облике сына, прижать к груди и уже не отдавать земле, поглотившей столько мертвецов, но морок, дрогнув, растаял, а она оказалась лицом к лицу со смеющейся женщиной в вишнёвом платье… В руке женщина держала свежую, игольчатую, будто снеговую
хризантему, а ослепительно-белые ноги её были босыми и не оставляли следов на золотисто-коричневом покрове листвы…Я сбросила цветочную плоть и обрела человечью, но своё маленькое цветочное тело я захватила с собой, и теперь оно сияет кристально и холодно в узкой вазе зеленого стекла. Я не хочу забывать его, ведь оно принесло мне могущество и победу над смертью. Я сижу в зыбком, похожем на лунный, свете ночника у кровати Возлюбленного, который отходит от тяжёлого сна под лёгкими прикосновениями моих пальцев, на коленях у меня устало свернулась Лорен и мурлычет уютно, по-домашнему, а я окидываю взглядом знакомые вещи, стены, и улыбаюсь. Я вернула себе свой мир, мир, за который я заплатила непомерную цену, а мир желтоволосой захватчицы задыхается сейчас под намыленной верёвкой в дощатой будке в конце сада — эту мысль внушила ей я, и не жалею об этом. Она слаба и слезлива, она не сможет пройти всё, пройденное мной, победить законы земли и неба, неумолимые законы распада, и воскреснуть хотя бы в чужой плоти. Захватчиков не жалеют, их нельзя жалеть…
Гортанно мурлычет Лорен, веки Возлюбленого дрожат, как крылья бабочки, по лицу его пробегает лёгкая судорога, его тяжёлый сон растворяется в мягких глубинах моего ожидания, сходит на нет, как чудовищный морок, ещё минута, и Он проснётся и увидит меня, а я расскажу Ему о том, что сильнее смерти…
Я не могу найти покоя. Я вернула себе жизнь, дом и сад, и янтарную осень, и потрясённого Возлюбленного, но я не могу найти покоя — в мои сны приходит убитый мной ребёнок. Я не воспринимала его как ребёнка, он был для меня сыном Захватчицы, грубым, смердящим земным существом, а приходит в сны мои со щенячьей беспомощной улыбкой, в крови, с чёрно-синими смертными тенями на веснушчатых скулах, с хрупким, точащим кровь средь вспоротых жил и хрящей мальчишеским кадыком.
«Мама, — сказал он мне вчера, — мама, как холодно…»
Если верно, что на слезе ребёнка нельзя построить ничего — то здесь ведь был предсмертный хрип, краткая и страшная агония, а после — лучезарный свет на мёртвом, залитом слезами лице. Я знаю, я заплачу за это, но когда-нибудь потом, а сейчас вокруг меня осень, полная золотых пчёл, сияющих листьев и тяжёлых прощальных георгинов. Я хочу выпить эту осень, выпить до дна, как кубок горчайшего и сладчайшего мёда, выпить терпкую и капризную любовь того, кто так и не смог меня забыть.
Дверь раскрыта в сад, в небе тают зеленовато-оранжевые дымы заката, я тихо разглаживаю волосы Возлюбленного, а на пороге снова — большеротый байкер, ребёнок с перерезанным горлом. Я отмахиваюсь: «Успею, успею, дай послушать, как безумствует осень в саду, как наливаются и гаснут краски, как яблоки укладываются спать, радостные, розовощёкие, как дети, под тронутый поздним серебром лиственный ковёр, дай послушать, как влюблённо бьётся самое дорогое для меня сердце на земле. Я успею туда, малыш, и, если даже не получу твоего прощения — воскресну снова.
Я слишком люблю эту жизнь».