Приземления
Шрифт:
* **
Между встречами. Матрешки.
Однажды Франческо рассказал мне по телефону, как он побывал в Москве.
Ему было пять лет. Он тогда все время проживал в лонг-айлендском доме, принадлежавшем ему с самого рождения, – в том, что на B.View. При нем постоянно был его гувернер, аккуратный англичанин Брюс. Изредка на глаза попадалась коренастая испанка со шваброй: проходила мимо в дом; исчезала, закончив уборку. Кто-то (как он думал) незримо и неслышно наводил чистоту и порядок, наполнял холодильник продуктами, бассейн – водой…Так было все детство. Из прогулочного двора можно было спуститься к океану – берег тоже безусловно принадлежал нашему герою. Соседний, вечно пустой, дом молча взирал на мальчика безлюдными окнами. Лишь однажды в окне упомянутого
Его старший брат проживал в таком же, но только другом особняке,
на С.Road, со своим гувернером. Братья не любили друг друга.
Мать с мужем жили в Париже, отец с подругой – в Риме.
… Когда Франческо исполнилось пять лет, к нему приехал отец и забрал его на время к себе в Рим, а затем в Москву, где у него, скромного итальянского миллионера, намечался выгодный контракт, а хорошеньий маленький мальчик Франческо своим присутствием мог помочь, – вернее, поспособствовать успеху мероприятия.
Улицы Москвы шестидесятых запомнились чистыми, светлыми, оживленными. На деловых и взрослых встречах Романо-Младшему больше всего хотелось пить, писать, спать, спрашивать, трогать… Однажды, улучив свободную минуту, отец привел его в магазин «Березка», где было много красивых вещей. Но более всего мальчика поразили своей красотой куклы под названием «Матрешки». Отец наотрез отказался купить «эти дорогие и бесполезные безделушки»; он нервничал, боялся куда-то «не успеть». Захваченный созерцанием «Матрешек», малыш сам не заметил, как потерял из виду отца. Вышел на улицу – вероятно, улицу Горького. Пошел вправо… Пошел влево… Заревел. Его тотчас окружили люди, о чем-то спрашивали по-русски, – он не понимал и плакал все громче и громче. Пришел полицейский* (*конечно, милиционер), тоже говорящий на непонятном русском… Вечером в полицейский участок приехал отец, вызванный по телефону из отеля. Франческо в это время уже уплетал мороженое и беседовал по-английски с рыжым парнем, который пришел в полицию специально для контакта с «юным другом» Франческо. Несколько дней спустя оба Романо вернулись из Москвы: старший – в Рим, младший – на много-много лет в Лонг-Айленд, где он закончил университет, а потом путешествовал по Африке и Европе, писал стихи, скучал.
Матрешек никогда больше не видел, лишь вспоминал во сне; и еще – ту девушку, с чашкой в руках, за окном…
Поздней осенью 1989 года в день его тридцатилетия на адрес флорентийского пансионата «Via del Serragli» прийдет посылка из Нью-Йорка. Он откроет белую картонную коробку; из снегообразной ваты-амортизатора выглянет веселое чернобровое лицо Матрешки.
За Первой – Вторая, за Второй – Третья, за Третьей – … ... Седьмая, самая хрупкая в получившейся шеренге тезок, (со)держит маленькую голубую записку:
«Дорогой Франческо,
с днем рождения.
Матрешки».
«Благослови Господь на жизнь и поэзию», – подумала я, погружая деревянных красавиц в посылочную коробку.
* * *
Он уехал, улетел, потом писал мне отовсюду. Рим, Турин, Флоренция, Милан… Звонил – правда, «коллект»* (*т.е. за счет ресипиента, в данном случае, за мой счет – автор). Я оплачивала счета, влезая в долги, и была уже не в силах из них выбраться…
И вот мы с ним решили во что бы то ни стало увидеться. Не было денег. Не было денег все лето. Не было осенью. Зимой один коллекционер неожиданно прислал мне чек за картину, купленную «в рассрочку» больше года назад…
Билет на конец декабря я не достала. Рождество прошло врозь, новогодняя ночь – врозь. Наконец, связалась я с кампанией "NowVoyager". Содрав с меня лишние пятьдесят долларов за регистрацию, еще сто – как некий
«залог», да триста пятьдесят – за «дешевый» билет (который я на руки так и не получила), таким образом они отправляли меня в качестве курьера на две недели в Милан с каким- то пакетом.Визу удалось получить в два дня. Женщина-консул, оказавшая мне столь особое снисхождение, поверив на слово, что я не останусь в Италии, а вернусь к дочери и своим картинам, напутствовала фразой:
– Только будьте там осторожней…
Вечером накануне отлета позвонил Франческо и предложил встретиться в Париже. («Вот идиот», – заметила дочка). Я стала объяснять ему, что во-первых, для таких как я «stateless», нужно ждать визу для въезда в Париж месяцами, а не минутами; и во-вторых, невозможно отказаться теперь от поездки в качестве курьера без неприятных для себя последствий… «И в-третьих, – подумала я, – откуда же взять такие деньги?» Вообще, наша дружба все больше напоминала спортивный поединок между зайцем и черепахой… Кажется, уговорила его: обещал встретить в аэропорту в Милане. Напевая «ла-ла-ла-ла…» на музыку Andante, Simfonia Concertante (К.364) Моцарта, уложила в сумку вещи; приготовила портфолио для показа в миланских галереях и полетела…
* * *
Мне хорошо знаком полет,
Как ломота в уставших крыльях:
Распиливая небосвод
В мега-физических усильях,
В мета-физические сны
Лететь – влюбленным привиденьем,
Алкоголичкою Весны
На грани зимнего паденья…
… С утренней зарей прилетела в Милан, отдала свой курьерский пакет кому надо – Франческо на аэровокзале нет.
Вместе со всеми новоприбывшими села в автобус, который шел на центральный (железнодорожный) вокзал.
Звоню Франческо – к телефону никто не подходит.
Торчу до вечера на вокзале – голодная, грязная, с тяжеленной сумкой. (Русский издатель из Нью-Йорка просил разослать альманахи авторам, живущим в Европе: думал, так дешевле.) Положение мое осложнялось незнанием итальянского языка. В конце дня помог англоговорящий прохожий: проводил в бюро информации, и к ночи я сняла номер в самом дешевом отеле.
(Для тех, кто будет в Милане, и в подобной ситуации: самые дешевые гостиницы отмечены пятью звездочками, самые дорогие – одной). Здесь я провела четыре ночи, за которые хозяйка содрала с меня (плату) как за шесть и с этим (миланским?) мародерством ничего нельзя было поделать: плати, и все, – а то не отдам вещи…
Комнатка была холодная, тесная – вертикальный гроб, да и называлась-то она «камера»… Простыла, мучительно кашляла. Вызванивала Франческо. Слышала в ответ частые гудки. Решила: телефон «сломался». Еще думала: он, вероятно, не устоял перед соблазном прогуляться до Парижа в каникулы. (Говорил, работает в школе, учителем английского языка.) Ходила встречать все парижские поезда, искушая окрестных сексуальных охотников, какими кишат улицы Милана.
Восьмого января – конец всем каникулам – поехала к нему по адресу на конверте. Это был, как оказалось, дорогой отель за городом. Вызвали его из номера сто пятьдесят семь. Вышел, обрадовался…
И вот снова я вижу его милое лицо с влажными, красиво очерченными губами; черно-карие глаза (черные зрачки – на всю коричневую роговицу; странный взгляд бессильной борьбы с неведомым мне искушением…) Вошли в номер.
Тут была не какая-нибудь тебе «камера»: цветной телевизор, светлые комнаты с выходом на балкон-лоджию, роскошная библиотека поэзии, велосипед в углу, мои матрешки – рядком на книжной полке; белый телефон… Франческо достал из шкафчика водку; чтобы согреться с мороза, я сделала один глоток «за встречу». Запила кофе. Разливая кофе по чашкам, он бросил туда несколько крошечных таблеток – сахарина, как сказал… Отдавая по его приказу все свои деньги, потеряла сознание. Очнулась на полу ванной в луже коричневой рвоты. Отхлебнула поданного кофе и снова отключилась… Снова очнулась, теперь на полу спальни, почувствовала боль от ударов по голове, по скулам, по груди, по тазу, по ногам… Увидела над собой бешеные глаза садиста, пену в углах рта. Стиснув зубы, терпела удары, молчала, глядя прямо ему в лицо…