Пробуждения

Весь следующий день охваченная волнением и воодушевлением, она была очень активна. Когда вечером я делал обход, она взяла инициативу в свои руки. «Доктор Сакс! — обратилась ко мне мисс К., запинаясь от волнения. — Вы просили моей руки — она ваша! Я хочу, чтобы вы женились на мне и увезли отсюда, из этого ужасного места. И обещайте: вы никогда больше не позволите ей даже приблизиться ко мне!»

Я как мог постарался успокоить больную, объяснил, что для нее я всего лишь врач и никто больше, что мне небезразлична ее судьба, что она мне очень симпатична и я сделаю все, что в моих силах. Мисс К. окинула меня долгим, мучительным и презрительным взглядом. Лицо ее вспыхнуло: «Вот так. Я ненавижу вас, вы вошь, вы презренная крыса, вы…» Она обессиленно откинулась на подушки и не произнесла больше ни слова.

На следующее утро мисс К. снова впала в свое обычное состояние полного мутизма, ригидности и блока. Изо рта обильно текла слюна, тело сотрясал крупный тремор. «Что с ней случилось? — тревожились сестры. — Она так хорошо себя чувствовала. Действие леводопы не может кончиться так быстро». Пришедшая вскоре мать мисс К. расплылась в торжествующей ухмылке: «Я знала, что это произойдет. Вы слишком сильно подтолкнули Люси».

Мы продолжали лечение леводопой еще три недели и даже увеличили дозу до 5 г в день, но с равным успехом мы могли бы давать больной мел. Мисс К. действительно взорвалась, но практически сразу съежилась, сжавшись до твердой, несжимаемой точки, став бесконечно отчужденной, ригидной, с ярко выраженными признаками тяжелой формы паркинсонизма. Она раскрылась и подставилась, но была отвергнута. Этого было достаточно — она получила сполна, и с нее хватило. Мы могли сколь угодно пичкать ее леводопой, она нежелала отвечать на лечение. Так, во всяком случае, я расценил ее состояние, ее чувства и реакции. Я не мог спросить ее об этом прямо, так как она продолжала безмолвствовать, и безмолвие это (включая «двигательное») стало абсолютным. Я отменил леводопу, но и на отмену не последовало никакой реакции.

За несколько месяцев паркинсонизм мисс К. усугубился, и, вероятно, она немного смирилась с тем, что с ней произошло во время приема леводопы. Она никогда больше не заговаривала со мной, но иногда, заметив меня, улыбалась.

Мне казалось, она стала менее напряженной, менее экспрессивной и не такой ригидной. Часть ее внутреннего неистовства испарилась. Но насколько я мог судить, она стала более печальной и отчужденной. Казалось, внутри у нее что-то необратимо и непоправимо сломалось. Она больше не набрасывалась на окружающих с оскорблениями. Она часами смотрела фильмы, безучастно следя за происходящим на экране. Большую часть дня глаза ее были закрыты — не зажмурены, а именно закрыты. Это было поведение призрака или трупа — человека, который познал этот мир и закончил свои с ним счеты.

Умерла она тихо и внезапно, в июле 1972 года.

Маргарет А

Маргарет А., младшая дочь бедных ирландских иммигрантов, перебивавшихся случайными заработками на сезонных работах, родилась в Нью-Йорке, в 1908 году. В детстве и юности ничто не указывало на задержку умственного или психического развития, на большие эмоциональные расстройства, так же как не было в ее анамнезе серьезных физических недугов. Успехи в учебе были не ниже средних, и в пятнадцатилетнем возрасте она закончила школу, будучи прекрасной спортсменкой, общительной девушкой, к тому же абсолютно уравновешенной эмоционально.

В 1925 году Маргарет А. внезапно заболела. Болезнь проявилась страшными сонливостью и депрессией. Она действительно практически беспрерывно проспала десять недель, хотя ее можно было разбудить для кормления, а после окончания острого периода целый год она все же отличалась повышенной сонливостью, боязливостью и подавленностью настроения. Вначале эту болезнь приписали «потрясению» (незадолго до развития всей описанной симптоматики у девушки умер отец, к которому она была очень сильно привязана), но впоследствии был поставлен диагноз «летаргический энцефалит».

Пережив год в сонливости и депрессии, она совершенно оправилась от болезни, работала секретарем и бухгалтером, играла в теннис и пользовалась расположением и уважением среди всех своих многочисленных друзей и подруг. Однако в 1928–1929 годах у нее появились первые симптомы очень сложного постэнцефалитического синдрома.

Вначале появился грубый тремор в обеих кистях, некоторое замедление походки и нарушение равновесия. Она стала засыпать в течение дня, но плохо спала по ночам. Кроме того, у нее пробудился «чудовищный» аппетит (из-за которого она за два года набрала сто фунтов), появилась неутолимая жажда и потребность в непрерывном питье, склонность к неожиданным переходам от небывалого воодушевления до глубочайшей депрессии, которые не были связаны с обстоятельствами ее повседневной жизни. В начале третьего десятилетия жизни у Маргарет появились еще два пароксизмальных симптома: тяжелые окулогирные кризы, длившиеся по 10–12 часов, и наступавшие, как по расписанию, по средам, а также частые приступы кратковременного оцепенения («кризы фиксированного взора»), которые внезапно останавливали ее и вводили в некое состояние транса на несколько минут. После 1932–1933 годов ее булимия и извращение цикла сна и бодрствования стали мягче, но другие симптомы постепенно усугубились за прошедшие сорок лет.

Мисс А. сохраняла способность работать в конторе до 1935 года, после чего жила дома с матерью, если не считать коротких периодов госпитализации, до того как окончательно поступила в госпиталь «Маунт-Кармель» в 1958 году.

Мисс А. неохотно вспоминала периоды предыдущих кратковременных госпитализаций. Из выписок нам стало известно, что в каждом из этих случаев речь шла о симптомах депрессии, ипохондрии и суицидальных переживаниях. Лечение затруднялось тем, что все периоды депрессии, при всей ее тяжести, продолжались самое большее несколько дней, сменяясь бодростью, оптимизмом и отрицанием каких-либо переживаний и проблем. Ни разу за все прошедшее время не возникало необходимости в шоковой терапии или назначении антидепрессантов. Каждый раз ее выписывали с какими-то неопределенными диагнозами вроде «паркинсонизм с психозом» или «паркинсонизм с атипичной шизофренией».

В течение первых десяти лет в «Маунт-Кармеле» состояние мисс А. очень медленно и постепенно ухудшалось, хотя она сохранила способность самостоятельно ходить (несмотря на сильнейшую склонность к ускорениям и падениям), самостоятельно есть, одеваться с минимальной посторонней помощью, а в «моменты просветления» — даже печатать на машинке.

Жажда и потребность в питье оставались весьма выраженными, суточное потребление воды колебалось от десяти до пятнадцати пинт с соответствующим выделением разведенной мочи. Эмоциональное состояние характеризовалось четко очерченными циклами пароксизмальных нарушений бодрствования, двигательной активности и настроения. Так, ежедневно, с 17:00 до 18:30, она становилась невероятно сонливой, причем могла заснуть внезапно — например, за едой или во время умывания и т. д. Сонливость сопровождалась нарастающим клонусом век, неконтролируемым их смыканием и повторными зажмуриваниями глаз. Больная могла сопротивляться непреодолимой сонливости самое большее нескольких минут, а потом неизбежно засыпала на короткое время.

Менее выраженные приступы сонливости наблюдались около часа дня. Они носили характер резких, внезапных нарколептических приступов. Двигательная активность была максимальной между 14:00 и 16:30. В эти часы ее голос, обычно глухой и монотонный, становился громким и выразительным, семенящая шаркающая походка преображалась: мисс А. вышагивала как солдат на параде, активно размахивая руками при ходьбе, с синкинетическими движениями мышц туловища.

Двигательная активность угасала до самого низкого уровня в ранние утренние часы (05:00–08:00), когда она полностью бодрствовала, но была абсолютно не способна говорить или встать на ноги. После семи часов вечера уровень бодрствования и двигательная активность возрастали, и больной было очень трудно отправиться спать в 21:00 — обычное время отхода ко сну наших больных. Даже после того как погружалась в сон, а происходило это около десяти вечера, она продолжала проявлять необычную двигательную активность: ворочалась и дергалась во сне, разговаривала, а иногда и страдала сомнамбулизмом. Двигательная активность прекращалась около часа ночи, и до утра больная спала спокойно. По утрам она не ощущала усталости или разбитости, не помнила эпизодов говорения, хождения или других действий во сне.

Депрессия, как и эйфория, носила весьма стереотипный характер. Во время депрессивных состояний она чувствовала себя «плохой, мерзкой» и т. д., ненавидела себя и думала, что ее ненавидят другие больные. Чувствовала, что их раздражает горестное выражение ее лица, питье воды у фонтанчика пятьдесят раз на день, но превыше всего ее удручала мучительная уверенность в надвигающейся слепоте. Ипохондрический страх слепоты носил обсессивный, рецидивирующий характер. Она бесчисленное количество раз повторяла: «Я слепну, я знаю, что слепну, я и правда скоро ослепну и т. д.». В такие моменты она не слушала никакие доводы и была невосприимчива к ободряющим словам.

С другой стороны, когда бывала в эйфории, в приподнятом и лучезарном настроении, она чувствовала себя «беззаботной как жаворонок» (излюбленная и часто повторяемая фраза), веселой, свободной от страданий («У меня вообще нигде и ничего не болит — я так хорошо себя чувствую, со мной не происходит вообще ничего плохого»), испытывала прилив сил и энергии, была очень активна, общительна и охотно сплетничала с соседками по палате.

Эти изменения настроения и отношений, резкие и внезапные, редко бывали обусловлены реальными жизненными обстоятельствами. Сама больная говорила: «Я часто нахожусь в депрессии, хотя мне не о чем беспокоиться, и я беззаботна и весела как жаворонок, когда у меня масса проблем». Иногда, правда, ипохондрическая депрессия могла начаться во время окулогирного криза (в это время она действительно теряла способность видеть из-за чрезмерного закатывания глазных яблок) и продолжалась после его окончания. Порой депрессия сменялась эйфорией уже во время окулогирного криза.