Пробуждения

1969–1972 годы

В мае 1969 года мисс А. достигла пика своего состояния, зенита, это был ее звездный час. В последующие три года мы стали свидетелями ее разрушения и упадка. В июне 1969 года мисс А., находясь на вершине своего возбуждения и волнения, начала рассыпаться на части, как потерпевшая крушение ракета, с которой она сама себя сравнивала. Последние три года стали периодом усиления распада личности, ее расщепления. Если этот эффект приписывать действию леводопы (то есть особой реактивности этой столь возбудимой, столь склонной к расщеплению личности на прием леводопы), то напрашивается вопрос: почему мы не отменили прием лекарства? Мы не могли это сделать. Так же как в случае Марии Г. и Эстер И. и других подобных больных, мисс А. стала критически зависимой от приема леводопы и к 1970 году впадала не только в тяжелый паркинсонизм и депрессию, но просто в ступор или кому при любой попытке отменить прием лекарства хотя бы на один день. Сама мисс А. была прекрасно осведомлена об этой дилемме. «Это сводит меня с ума, — говорила она, — но я умру, если вы отмените лекарство».

Больная действительно утратила возможность и способность находиться в «среднем» состоянии и не могла «попасть» в «промежуток» между комой и перевозбуждением, паркинсонизмом и лихорадочной деятельностью, депрессией и манией и т. д. Ее ответы стали экстремальными, резкими, приобрели характер «все или ничего», состояние, как пуля, рикошетировало от одного поведенческого полюса к другому, и мисс А. могла в течение двух-трех минут почти без перерыва заявлять, что она превосходно себя чувствует, что она чувствует себя ужасно, что она чудесно видит, что она полностью ослепла, что она не может двигаться, что она не способна остановиться и т. д. Ее воля непрерывно колебалась или была парализована. Она хотела того, чего панически боялась, и боялась того, чего страстно желала. Она любила то, что ненавидела, и ненавидела то, что любила. Ее одолевали абсолютно противоречивые побуждения, что создавало в ее сознании непримиримые противоречия, делает невозможным решение, зажатое между невозможными выборами.

При возбуждении и постоянном внутреннем противоречии личность мисс А. раскололась на десяток личностей мисс А. Личность, страдающая непрерывной полидипсией, тиками, блоком ходьбы, крикунья, хулиганка; личность, пялящая глаза, неисправимая соня, ненасытная жадина, любящая женщина и ненавистница — все они вели непримиримую борьбу между собой за контроль над поведением мисс А. Реальные интересы больной и реальная деятельность практически исчезли и были заменены абсурдными стереотипами, которые перемалывались на все более мелкие составляющие в мельнице ее существа. Она полностью редуцировалась, по большей части времени, до «репертуара» нескольких дюжин мыслей и импульсов, которые фиксировались в раз и навсегда отлитых фразах и речевых формах, повторяющихся компульсивно. Некогда существовавшая мисс А. — такая сострадательная, вовлеченная и яркая — была лишена права собственности на самое себя роем грубых, дегенеративных ипостасей своего «я», шизофреническим расщеплением некогда единого целого ее нераздельной исходной личности.

Но существует несколько обстоятельств, которые соединяют ее в одно целое или то, что напоминает ей о бывшем, но сломанном «я». Музыка успокаивает больную, снижает степень рассеянности и возвращает ей, пусть и на краткий миг, связность мышления и внушает ей дух согласия. То же самое делает с ней природа, когда она сидит в саду. Но по-настоящему прежняя личность возрождается, когда вспоминает об одном дорогом человеке, единственной родственнице, в присутствии которой к ней возвращается неделимый смысл бытия и чувств. У мисс А. есть любимая младшая сестра, которая живет в другом штате, но раз в месяц приезжает в Нью-Йорк навестить ее. Сестра каждый раз забирает мисс А. на целый день и водит ее в оперу, на спектакли, в хорошие рестораны. Мисс А. сияет по возвращении с этих экскурсий и в подробностях рассказывает о них с полным чувством и здравым рассудком. В такие моменты в ней нет ничего шизофренического — ни в мышлении, ни в манерах поведения; к больной возвращается цельность и адекватное восприятие мира. «Я не могу понять, — сказала мне однажды ее сестра, — почему Маргарет называют чокнутой, сумасшедшей или странной. Мы провели чудный день на природе. Она очень интересовалась всем и всеми — была полна жизни, радости. Она была расторможенной и умиротворенной, абсолютно спокойной и безмятежной — не было торопливости или беспрестанного питья воды, о которых мне так много рассказывали. Она разговаривала и смеялась целый день, как это бывало, когда ей было двадцать и о болезни никто и не подозревал. Она сходит с ума в вашем сумасшедшем доме, потому что в нем она полностью отрезана от жизни».

Майрон В

Майрон В. родился в 1908 году в Нью-Йорке. В 1918 году перенес тяжелый грипп, видимо, одновременно с энцефалитом, хотя в тот момент симптомы последнего остались незамеченными. После окончания средней школы мистер В. стал работать сапожником, а к тридцати годам обзавелся собственной обувной мастерской и женился. У него родился сын.

В 1947 году у мистера В. впервые появились признаки паркинсонизма в сочетании с беспокойством и импульсивностью, тики и манерность, а также склонность застывать в «трансе», глядя в пространство: то есть несомненный паркинсонический синдром [Таким образом, у мистера В. период между субклиническим течением острой фазы летаргического энцефалита и развитием несомненного постэнцефалитического синдрома растянулся почти на тридцать лет. Такой «инкубационный» период может продолжаться и дольше. Например, у Хаймана Х. тяжелая развернутая сонная болезнь случилась в 1917 году, а первые признаки постэнцефалитического синдрома появились только в 1962 году.]. До 1952 года он был в состоянии работать, а дома оставался до 1955 года. Все это время нарастала инвалидность, которая в конце концов привела к госпитализации в специальное учреждение. Сразу после поступления в «Маунт-Кармель» у мистера В. развился «психоз госпитализации» — выраженная паранойя с галлюцинаторными сценами кастрации, деградацией личности, чувством заброшенности, мстительностью, дерзостью и бессильной яростью [ «Психозы госпитализации» встречаются нередко, если больные против своей воли поступают в такие больницы для «хроников», как «Маунт-Кармель», по сути, до конца своих дней. Мне приходилось наблюдать такие психозы у десятков больных.]. По прошествии десяти дней острая фаза психоза миновала, и больной впал в состояние тяжелого паркинсонизма и кататонии — эти симптомы были выражены настолько сильно, что практически лишили больного дара речи и способности к произвольным движениям. Такое состояние оставалось неизменным до назначения леводопы.

Сочетание паркинсонизма и кататонии сопровождалось равнодушием, негативизмом и отчуждением. По словам супруги мистера В., «что-то случилось с Майроном, когда он сначала перестал работать, а потом — когда попал в госпиталь. Раньше он был таким душевным и теплым, любил свою работу больше всего на свете. Но потом все изменилось. Он стал ненавидеть нас, он ненавидел все и всех. Может быть, ненавидел и себя».

Ледяная холодность мистера В. настолько встревожила семью, что жена и сын «отреагировали» тем, что перестали посещать его вскоре после госпитализации, что осложнило течение болезни и замкнуло порочный круг невротической реакции.

Четырнадцать лет состояние мистера В. оставалось практически неизменным, если не считать присоединившихся со временем себореи и сильного слюнотечения. Я часто осматривал больного с 1966 по 1969 год и каждый раз поражался его почти абсолютной неподвижности. Она достигала такой степени, что он мог пятнадцать часов сидеть в кресле без малейшего намека на какое-либо спонтанное движение [Выше я писал, что мне казалось, будто больной мог сидеть в абсолютной неподвижности непрерывно пятнадцать часов, но это не совсем так. Иногда я видел его силуэт за матовым стеклом палатной двери. Правая рука мистера В. лежала на бедре, в нескольких дюймах от колена. Когда я обращал на него внимание ближе к полудню, то замечал, что рука «застыла» на полпути от колена к носу (как у Фрэнсис М.). Пару часов спустя его рука «застывала» на носу или на очках. Я полагал тогда, что это бессмысленные, нецеленаправленные акинетические позы, и только много позже, после того как мистер В. ожил и стал быстрее двигаться на фоне приема леводопы, обнаружилась невероятная правда. Я вспомнил о его странных застывших позах и упомянул их в разговоре с больным. // — Что вы имеете в виду под застывшими позами? — воскликнул он. — Я просто вытер нос! // — Но, Майрон, это невозможно. Вы хотите сказать, что то, что я воспринимал как застывшие позы, было всего лишь движением руки к носу? // — Конечно, — ответил он. — А чем еще это могло быть? // — Но, Майрон, — принялся увещевать его я, — эти позы разделяли многие часы. Не хотите ли вы уверить меня, что вам требовалось шесть часов, чтобы потереть нос? // — Это кажется полным сумасшествием, — парировал мистер В., — и звучит страшно. Для меня это было нормальное движение, длившееся одну секунду. Вы хотите сказать, что мне требовались часы, а не секунды, чтобы потереть нос? // Я не знал, что ответить. Я пребывал в не меньшем замешательстве, чем сам больной. Его рассказ мог показаться полным абсурдом. Однако я много раз фотографировал Майрона В. во время его неподвижного сидения, и у меня хранилось множество фотографий его силуэта за стеклом двери. Я подобрал тридцать отпечатков на пленке и прокрутил их на кинопроекторе со скоростью шестнадцать кадров в секунду. Это было невероятно. «Невозможное» оказалось подлинной реальностью. // Применив методику последовательных фотографий, я увидел последовательность поз, которые в совокупности приняли форму непрерывного действия. Больной действительно просто вытирал нос, но делал это в десять тысяч раз медленнее, чем в норме. Действие было неправдоподобно замедленным, но не для самого больного. То была полная противоположность Эстер с ее столь же невероятно быстрой речью и движениями. Чтобы продемонстрировать систему ее движений, пришлось применить методику ускоренной съемки, чтобы растянуть миллисекунды, в течение которых она умудрялась совершать так много движений и произносить так много звуков.]. Правда, иногда у больного развивались тики и импульсивные движения — он мог внезапно «отдать честь» левой или правой рукой, откашляться или начать «хихикать» — что представляло разительный контраст его полной неподвижности и безмолвию. Хотя мистер В., как правило, не был расположен к разговорам, он был в состоянии произнести несколько слов в стиле нарастающего стаккато с восклицательными интонациями — этого было достаточно, чтобы оценить его интеллект, горечь, безнадежность и равнодушную осведомленность о происходящем. Он не мог ни подняться на ноги, ни ходить без посторонней помощи. Когда я спросил у него, не хочет ли он попробовать лечение леводопой, он ответил: «Мне все равно. Поступайте как хотите».

Ответ мистера В. на прием леводопы, назначенной ему в июле 1969 года, был таким же внезапным и магическим, как и у многих других пациентов, страдающих тяжелым постэнцефалитическим синдромом. В течение одного дня он обрел свою почти нормальную силу и способность к спонтанным движениям и речи. Его обуревали удивление и радость, хотя они и затенялись обычными подозрительностью, холодностью и зажатостью.

В течение двух недель, последовавших за первоначальной реакцией, мистер В. впал в противоположную крайность. Он стал избыточно активным и импульсивным, появились признаки гипомании, больной стал вести себя вызывающе, бесстыдно и проявлять интерес к противоположному полу. Он был сама быстрота, отвага, похоть и сладострастие. Редкие прежде тики стали появляться много чаще, так что больной постоянно изыскивал повод «поправить» очки, откашляться, причем это происходило по двести-триста раз в течение часа.

Реакции мистера В. на протяжении следующих девяти месяцев были экстремальными, странными и противоречивыми. Он мог неожиданно перейти из состояния полной неподвижности к опасной гиперактивности, впадая в импульсивное состояние. Он падал бесчисленное множество раз, трижды ломал бедро из-за стремительности движений и безумия гиперактивных состояний [Если самой распространенной вторичной проблемой, обусловленной активизацией, вызванной приемом леводопы, были непроизвольные движения губ и поражения рта, то самой серьезной проблемой были падения и переломы. Так, из приблизительно восьмидесяти больных (половина из них страдала постэнцефалитическим синдромом, а половина — обычным паркинсонизмом), получавших леводопу в «Маунт-Кармеле» в 1969 году, примерно у трети случились серьезные (а иногда и множественные) переломы. (Такую же статистику дают и другие учреждения подобного рода.)]. Однако отношения больного с окружающими носили смешанный характер, и в эти трудные и тяжелые для него месяцы мистер В. начал выказывать повышение интереса к людям, уменьшение враждебности и отчуждения, а также начал проявлять любовь к жене и сыну, которые после двадцатилетнего перерыва снова стали навещать его. У больного опять появилась сноровка в обыденных действиях — он очень хотел чем-то занять руки, стосковавшись по какой-нибудь работе.

Настоящая перемена случилась, когда мы раздобыли сапожную колодку и оборудовали обувную мастерскую для мистера В. в нашей шелтертонской мастерской. Было это в мае 1970 года. Когда ему показали инструменты и верстак, он был искренне удивлен и обрадован, не выказав ни малейшей примеси подозрительности или зажатости. Былые навыки восстановились с поразительной быстротой, так же как восхищение и любовь к своей работе. Он занялся шитьем обуви и ее ремонтом, обслуживая все больше больных госпиталя, в нем проснулись сноровка ремесленника и любовь к своему делу — изготовлению обуви.

С возвращением к работе и восстановлением отношения к ней улучшилась и реакция мистера В. на прием леводопы — стала более стабильной. Прекратились опасные импульсивные всплески, исчезли паркинсонические кататонические «провалы» с их характерными тяжестью и выраженностью. Больной стал более приветливым и доступным, у него восстановилась самооценка. «Я снова чувствую себя человеком, — сказал он мне однажды. — Чувствую, что могу приносить пользу и занимать свое законное место в этом мире. Человек не может жить без этого».