Проект Каин. Адам

В безоблачном небе ярко сияла Большая Медведица, заливая своим холодным светом спящую землю.

3.

Малышев сидел за столом, перебирая бумаги. Отчеты, отчеты, отчеты и снова отчеты. Все как один хуже предыдущего.

Майор в раздражении оттолкнул от себя кипу листков, несколько бумаг спланировало на пол, да так и остались там лежать. Он лишь равнодушно взглянул на них, но даже и не подумал поднимать. Хрен с ними, как говорил один из его бывших офицеров, теперь сидевший в уютной комнатушке два на два метра, расположенной в карантинном блоке, куда пихали всех неизлечимых пациентов.

Дела шли не важно. Плохо другое: становилось все хуже. Запасы всего чего только можно, начиная спичками и заканчивая портянками, неминуемо двигались к концу. А эта самовлюбленная скотина Маслов до сих пор был уверен, что рано или поздно им помогут. Угу, держи карман шире.

Малышев искренне недоумевал, как толстый боров до сих пор сохранял веру в то, что все еще может обернуться к лучшему. Они держали связь с несколькими военными формированиями из ближайших областей, но везде было одно и то же: болезнь, анархия, мародеры, толпы больных безумцев на улицах городов… Какможно было верить, что кто-то сможет навести порядок? От главнокомандующего уже неделю не поступало никаких приказов, и Малышев практически не сомневался: президент либо мертв, либо шатается по улицам вместе с остальными больными. Он, конечно, предпочел бы второй вариант, но суть дела от этого не менялась. Так или иначе, они остались предоставленными сами себе, а то, как вел дела Маслов, могло привести только к одному: всем им светил если не скорый, то уж точно мучительный конец. Что нисколько не устраивает вашего покорного слугу, майора Константина Малышева. И, самое поганое, полковник всего этого, кажется, не понимает. Или просто не хочет понимать. Вместо того, чтобы подумать, как быть дальше, он приказывает отстреливать мародеров и обирать магазины с необходимыми товарами… А, да, еще каждый вечер проводит получасовые совещания с офицерским составом, чтобы, как он выражается, «выработать дальнейшую стратегию выживания». Идиот.

Малышев нагнулся, поднял с пола упавшие листки, мельком пробежался по ним взглядом. Солярки было столько-то, осталось столько-то, макарон столько-то и столько-то… Удручающе однообразные столбцы цифр, которые, надо заметить, неумолимо уменьшались с каждым днем, не смотря на все потуги Маслова как-то восполнить тающие припасы. Он просто не понимал, в чем проблема.

Майор пробурчал нелицеприятный эпитет, потер лоб. К нему вернулось воспоминание, когда он не далее как неделю назад предложил простой и действенный способ решения этой проблемы. Если это и не помогло бы полностью, то хотя бы реально позволило сократить расходы на всем. Когда Маслов обрисовал ситуацию и предложил всем высказаться с предложениями (если они, конечно, имелись), майор выдвинул идею, простую, как сваренное вкрутую яйцо. Заключалась она в следующем: всех тех, кто сидел в карантинном блоке, и у кого уже точно было подтверждено наличие в крови вируса, взять и скопом выгнать за ворота — пусть разбираются сами как хотят. Свои слова он подкрепил простой мыслью: толку от них никакого, а жрать они не прекращали.

Эта сука Маслов взвился так, как будто Малышев как минимум предложил каждого из несчастных расстрелять. Он орал и брызгал слюной, называя майора попеременно то эсесовцем, то маньяком, то, почему-то, татарином. В конце концов, его лицо приобрело насыщенный кирпичный цвет, и Малышев даже начал надеяться на то, что у старого пердуна случится инфаркт, но, к счастью или не счастью, все обошлось. В общем, Константин и сам признал (хотя и не сказал этого в слух), что идея не из лучших. Слишком велик шанс, что выгнанные за ворота останутся стоять на месте и молить, чтобы их впустили обратно. Тогда и правда пришлось бы их всех расстрелять, а это не лучшим образом подействует на моральное состояние солдат, которое было и без того отвратительным.

Малышев встал из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшие мышцы. Нет, конечно, сам его поступок и предложение на том совещании — не более чем попытка как-то спровоцировать Маслова. Он чувствовал, что рано или поздно ему надоест выслушивать бредовые приказы полковника, который, похоже, до сих пор искренне верил в Армию, Президента и прочую ерунду. Конечно, он мог дезертировать — вряд ли бы его стали искать и пытаться поймать. Только оставаться в одиночку ему не хотелось. Он осознавал, что его, как акулу кровь, тянула к себе власть, ее насыщенный, соленый запах. Остальное ему не особо нужно, да и, в общем-то, бесполезно, как разбитые елочные игрушки.

Майор взглянул на часы — до очередного никому не нужного, но изображающего деятельность совещания оставалось двадцать минут. Он провел тыльной стороной ладони по щеке, прислушиваясь к неприятному треску щетины. Побриться? Нет, может, увидев его небритым, полковник выйдет из себя и тогда его точно хватит удар. Кто знает? В жизни всякое бывает, кому-кому, а уж ему это известно получше многих.

Майор криво ухмыльнулся, снова сел за стол, взял со стола бумагу и погрузился в пространный отчет о последней поездке в город за припасами. Часы за спиной показывали двенадцать минут десятого.

4.

Аня укрылась до подбородка одеялом, прислушиваясь к сопящей в темноте соседке по комнате — Ольге. Она улыбнулась, когда Ольга сказала во сне что-то похожее на «комесь», перевернулась на другой бок и снова ровно задышала.

Анна провела здесь, в Санатории, как называл его Сергей, около недели и чувствовала себя вполне даже неплохо. Девушка понимала, что это чувство вызвано размеренной жизнью — даже лучше назвать это существованием— но было и еще кое-что, в чем она не хотела себе признаваться. Пока что не хотела, потому что боялась ошибиться.

«Да ладно, чего там, — подумала она и перевернулась на другой бок, невидящими глазами глядя в окно, на котором мягко мерцали отраженным светом фонарей потеки дождя. — Не надо лгать хотя бы самой себе, подружка. Ты прекрасно знаешь, из-за чего у тебя такое восхитительное чувство, будто ты недавно выпила пару бокалов хорошего вина. Сколько раз было одно и то же, так что мы-то с тобой знаем, к чему и отчего все это. Не будем вилять и юлить, признаем как есть: ты снова…»

Нет! Не надо думать об этом. Она перевернулась на спину, сцепила руки в замок, надеясь усмирить тот огонек, что вспыхнул в ней. Знакомый до боли и очень приятный огонек. Только вел он опять к одному и тому же: вспышке, безумной вспышке и горечи в конце. Спасибо, уже проходили, можете оставить этот кусочек себе. Она съела довольно, больше, чем многие за всю жизнь. Еще раз наступать на те же грабли? Благодарю покорно.

Она вздохнула, снова перевернулась на бок, стала смотреть на капли дождя. Они напомнили ей слезы, все те слезы, что она пролила из-за мужчин, встречавшихся ей на пути. Звучит напыщенно, но гораздо хуже то, что это было правдой. Еще раз влетать в одно и то же — Господи, она, конечно, не блещет интуицией, но… Но и не полная дура.

— Как всегда, — прошептала она едва слышно. Да, как всегда.

Разве она была виновата в том, что влюблялась? Разве виновата? Кто-то бы сказал — да, конечно, как же иначе. Но было ли это правдой? Или, если хотите, было ли это всей правдой? Она знала, как называют таких как она мужчины ( еще бы не знала — вспомни милый разговор, подслушанный тобой в туалете, и больше никаких объяснений не потребуется). Она не понимала другого: почему то, что в ней потребность любить и быть любимой была сильней всего остального, делало ее отличной от других. Разве из-за этого она становилось хуже? В понятии мужчин они должны были перетрахать как можно больше девок до свадьбы, а потом жениться на девственнице. Идеальный вариант, прекрасно согласовывавшийся с их логикой. Самое смешное, многие женщины, не смотря ни на что, соглашались с этим. Будто бы сразу же после свадьбы кто-то переключал в их мозгах тумблер, отчего они начинали яростно поддерживать мужчин в их шовинизме. Имели ли они такое право? Наверное, имели, как попугай в клетке имеет право с пренебрежением посматривать на голубей, клюющих мусор на мостовой в поисках чего-нибудь съедобного.

Аня мысленно пожала плечами, прекрасно понимая, что все ее рассуждения ни к чему не приведут. Она просто была такой, вот и все. И то, что некоторые пользовались таким ее мировоззрением, вовсе не доказывало, что онаплохая. Как раз наоборот: это выставляло напоказ то, какими являлись они.

Девушка на мгновение широко открыла глаза: такая простая и вместе с тем логичная мысль впервые пришла ей в голову. Разве она была виновата? Она делала что-то не так? Да ведь на самом деле нет. Они просто пользовались ей и при этом умудрялись внушить чувство вины за то, что она была с ними, будто она всего лишь проститутка, снятая за гроши на вокзале. Какое право они имели обращаться с ней как с вещью? Абсолютно никакого. Все дело в том, что она сама позволяла обращаться с собой так, вести себя с ней как с женщиной, которой можно заплатить дорогим кремом для рук, потом трахнуть, а потом, когда все будет кончено — равнодушно указать на дверь. Она впервые с горечью подумала, что те две ее неудачи с парнями в прошлом были не столько из-за них, сколько из-за нее. Это было неприятно осознавать, но она чувствовала, что так оно и есть. Но это не меняло одного: она, похоже, медленно, но верно влюблялась в Сергея. Да ладно, чего уж там, начала говорить честно так уж надо продолжать. Она не влюблялась. Она ужепо уши в него втрескалась.

«Ну вот, ты и призналась в этом хотя бы самой себе, — подумала она. — Поздравляю, подруга, класс. Мало того, что ты оказалась непонятно где на правах то ли пациента то ли — что более вероятно — пленницы, так умудрилась еще больше усложнить свою жизнь. Это у тебя неплохо получается».

С другой стороны, говорить об этом емуона не собиралась. Ни к чему, и без того хлопот хватает. Она справиться со своими чувствами как-нибудь сама, без посторонней помощи. Пора, в конце концов, становиться взрослой.