Проект «Убийца»

– Объяснись.

– На данный момент, в нашем возрасте, мы переживаем стадию формирования чувства интимности либо изоляции, – объяснила Арлин.

– И что ждёт меня, если я предпочту изоляцию?

– Застой, в конце которого беспросветное отчаяние, – Арлин ответила робким взглядом и опустила глаза, будто скорбя по упущенной молодости всех, кто проиграл в конфликте с собственными принципами – имя которому юношеский максимализм.

– Перспектива отчаяния меня пугает не больше, чем тривиальное волочение жизни в социуме в одном ряду с другими пешками, – дикая злоба полыхала во взоре Леона, он готов был наплевать на правила приличия и выставить их вон. Зачем только Рейвен притащила её с собой?

– Как грубо. А как же страх одиночества?

– Я не боюсь одиночества, – беспечно и дерзко ответил Леон и передразнил Арлин её же фразой. – Есть в этом одиночестве нечто романтичное и притягательное. Ты предоставлен сам себе и не ограничен рамками общества. И только мне решать – приговор это или благословение.

Арлин провела тонкими пальцами по шеи, кротко опустив веки, ища подходящие слова. Рейвен молчала, отзеркаленным жестом схватившись за горло, скорее в страхе, что их сейчас прогонят, и ей снова придётся две недели умолять впустить её.

– Позволь нескромный вопрос, ты собираешься зарабатывать деньги на своих картинах? – наконец, произнесла Арлин.

– Именно так.

– Но, где гарантии того, что их будут покупать? Ты хочешь посвятить всю свою жизнь искусству, но разве это не будет значить, что ты отказываешься от своей жизни?

– Искусство дарует бессмертие, – Леон понизил голос до таинственного шёпота, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Сомнительное бессмертие. Где гарантии того, что ты не зря принесёшь в жертву свою жизнь на алтарь искусства? Искусство – всё равно что язычество. Никогда не знаешь, услышат ли боги твои молитвы, увидят ли заколотого агнца, ниспослав тебе вдохновение, признание и славу. Глупо ждать дождя, когда на небе ни облачка.

– Это риск, на кон которого я поставлю самого себя.

– Ах, несчастные поэты… – и тоскливо вздохнув, Арлин продекламировала зычным, твёрдым голосом:

Когда в морском пути тоска грызёт матросов,Они, досужий час желая скоротать,Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,Которые суда так любят провожать. И вот, когда царя любимого лазуриНа палубе кладут, он снежных два крыла,Умевших так легко парить навстречу бури,Застенчиво влачит, как два больших весла Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,Тот веселит толпу, хромая, как и он. Поэт, вот образ твой! Ты также без усильяЛетаешь в облаках, средь молний и громов,Но исполинские тебе мешают крыльяВнизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов [13] .

13

Стихотворение «Альбатрос» Шарль Бодлер

Она повергла его в некое гипнотическое оцепенение. В комнате была только она, её голос, цветочный аромат её духов – букет из роз и ванили. Она пропитала собой всю квартиру. Леон не мог унять юношеского раздражения, за которым пытался скрыть заинтересованность и восторг. Она как кукла, с которой хочется играть. Пускай лучше уйдёт прямо сейчас и не возвращается. Не вызывая тепла в груди и тяжести в паху.

Он взглянул на Рейвен. Кейн, сидя вполоборота, облокотившись о колено и опершись щекой о ладонь, внемлила каждому её слову. Сквозило в этом жесте нежность, мечтательность и заинтересованность. Она смотрела на неё влюблённо, отчего у Леона зародились подозрения: а не таится ли в интересе творческом сексуальный подтекст. Это отрезвило, как ушат холодной воды. Земля уходила из-под ног, а кресло будто поглощало его, вырывая из реальности.

– Эх, – мечтательно вздохнула Рейвен. – Как жаль, что я не поэт, и не писатель. Как говорил Герман Гессе: «Мир книг – самый большой из всех миров, который человек не получил от природы, но заимствовал из собственной головы». Вот уж кто точно не способен страдать в одиночестве – писатель. Он живёт со своими персонажами бок о бок.

– Но не слушайте меня. Я на самом деле ничего не смыслю в искусстве, – с вычурной скромностью Арлин опустила взгляд, приложив холеную ручку к груди. – Я изучаю естественные науки и на досуге больше увлекаюсь психологией с социологией. Сейчас я только на втором курсе, но нахожусь в активных поисках себя. Может, займусь биологией, а в будущем и медициной, как моя мама. А может мой удел банковский клерк, как отец.

– Ты считаешь, что дети обязаны повторить путь родителей? – спросила Кейн.

– Нет, конечно. Но думаю, им было бы приятно, стань я к ним чуточку ближе хотя бы по профессии. Брат у меня, да простит он меня, тот ещё оболтус хоть и старший. Родители живут в Миннесоте, они отправили меня к нему жить на время учёбы в колледже. Сам он бросил учёбу давным-давно, а теперь вынужден работать охранником в третьесортном ночном клубе.

– Правда, она просто душка? – Рейвен впервые за долгое время обратилась к Леону, соизволив прервать воспевания дифирамбов Арлин. – Я буду писать по ней картину. Она – мой источник вдохновения. Моя муза. Когда я только увидела её несчастный вид, кровь на лице, покорность, кротость и вежливость, и страсть к ведению домашнего очага, я поняла, вот он образ Ямато Надэсикоэ [14] !

14

Ямато-надэсико – идиоматическое выражение в японском языке, обозначающее патриархальный идеал женщины в традиционном японском обществе. Подразумевается, что такая женщина превыше всего должна ставить интересы семьи и во всех вопросах отдавать лидерство представителям мужского пола. Её добродетели включают женственность, верность, мудрость, покорность и способности к успешному ведению домашнего хозяйства.

– Не смущай меня. Какая из меня Ямато Надэсикоэ? Да и разве это хорошо, когда одно произведение создаётся под впечатлением другого?

– Это абсолютно естественно, – отозвался Бёрк. – Зачастую именно так и создаются произведения искусства.

– Ты говоришь, что одни работы вдохновляют на другие. Но как тогда отличить плагиат от вдохновения?

– Зачастую все созданные произведения искусства продукты агглютинации – создание образа путём сочетания качеств, свойств или частей, взятых из разных предметов.

– Больше похоже на оправдание в суде при предъявлении обвинения в плагиате, – цинично хохотнула Арлин.

– Это не плагиат. А естественное конструирование образов. Любой продукт деятельности – не что иное, как перемолотая подсознаниям внешняя информация.

– И как же тогда отличить плагиат от агглютинации? – не унималась Арлин.

– От темы искусства мы перешли к юридической дискуссии, – Рейвен обречённо возвела взор к потолку. – Создайте ещё в качестве эксперимента судебный прецедент.

Но они её не слышали, поглощённые своим разговором. Оживлённый и воодушевлённый, Леон не мог остановиться, почувствовав некую свободу слова и мысли, какой ему не хватало после смерти Калеба.

– Любой объект искусства – продукт воображения. Воображение вырабатывает новые образы с помощью таких приёмов как агглютинации, акцентирование, гиперболизация, типизация и схематизация. Для живописи ближе типизация, мы выделяем существенное, постоянное в однородных объектах и воплощаем выделенное в конкретном образе.

– О боже, – Рейвен красноречиво закатила глаза и, подскочив с кресла, подтянула сползшие джинсы, – я, пожалуй, пойду поставлю чайник. Разрешишь похозяйничать на кухне?

– Разрешаю, – мрачно кивнул Леон, пренебрежительно взмахнув рукой, как будто и не услышав вопрос. – Ранее воспринятые предметы распадаются и образуют новые соединения, в соответствии с новыми потребностями, которые актуализируются в деятельности человека.

– Мне легче воспринимать искусство – как сублимацию, чем вникать в тонкости распада, – утомлённая таким сложным объяснением, Арлин устало откинулась в кресле, но не прерывала зрительного контакта.