Прорвёмся!

А с Борей Миркиным мы долго вместе ходили на бокс, куда я ушел после карате. Парень он был жилистый и высокий, удары его были быстрые и хлесткие, поэтому в своем весе быстро приобрел авторитет. Тренер, Иваныч, даже как-то спонтанно дал ему кличку Панч Боб. Но так как далеко не все знали, что такое "панч", и кто такие панчеры, то очень быстро Панч Боб превратился просто в Спанч-Боба, хотя на придурочного Губку он был совершенно не похож. К погремухе Борян отнёсся философски и даже с юмором, ну а потом ее и совсем для краткости сократили до Боба.

Жил Боб Миркин недалеко от моих родителей, так что я скатаюсь и туда и туда. Между делом докуплю продукты и другие полезные ништяки.

А Уля заодно обрисует ситуацию Насте, нашей старшей дочери. Насте было 19, но она жила уже отдельно от нас, со своим парнем, иногда приезжая к нам с ночёвкой и чтобы немного помародерить продуктов и вкусностей. Я был против, чтобы она жила отдельно, но страсти тогда кипели нешуточные, и я уже был однажды готов на смертоубийство этого незнакомого мне говнюка, но дочь просто привела его однажды к нам домой знакомиться, пока меня дома не было. Когда я пришел с работы, я сперва увидел в прихожей красные мокасины. Кислотно-красные, мать его, мокасины! Доча и ее парень уже пили чай с Улей, рядом у стола крутились малые, тягая со стола вкусняшки и хвастаясь перед Кириллом игрушками. Идиллия, мать его. Парень встал здороваться, и я понял, что он мне совершенно, абсолютно, категорически не нравится. Невысокий, худощавый, с длинными волосами, собранными в хвост. С густой короткой бородой а-ля брутальный дровосек, в клетчатой красно-коричневой рубашке и джинсах. Джинсы, слава Богу, не те, которые я называю полупидерными, короткие по щиколотки и в обтяг. Нормальные джинсы, в общем. Но красные мокасины! Красные, мать их, мокасины! Раздражает! И наконец – как венец образа – дыры в ушах от тоннелей, снятых, видимо, чтоб совсем уж не травмировать психику тёлкиных предков, нас то есть.

Я пожал ему татуированную руку, даже крепче, чем надо, придавив узкую ладонь, и глядя ему в глаза. Парень не смутился и глаза не отвёл, да и ладонь оказалась крепче чем ожидалось.

Потом пили чай, я устраивал ему допрос, он отвечал, Настька трещала без умолку, а рядом суетилась Уля, пытаясь подсунуть печеньки, фрукты и долить чайку, как умея сглаживая напряжение.

В процессе разговора выяснилось, что Кирилл старше моей дочери на пять лет и работает… кем бы вы думали?? Угадали. Сисадмином в какой-то организации. Был он деревенский, с нашей же области, приехал учиться, сперва купил на заработанные летом деньги дачу, где и жил с несколькими такими же студентами, потом устроился на работу ту фирму, где по сей день и трудится. Фирма была крупная, из нефтянки, поэтому зарплата даже позволила снять однокомнатную квартиру и без особых потерь переживать новую Депрессию.

С родителями у него оказалось достаточно сложно. Как мне потом сказала Настя, они сильно запили в начале грянувшего экономического коллапса, не выдержали быстрого обнищания и последовавших невзгод, не помогали ему, опустившись и став обычными деревенскими пропойцами. А потом и вообще угорели по зиме. И Кирилл скорее всего просто сбежал из деревни. И, как уехал, так больше там и не появлялся, кроме похорон родителей. А деревенская безденежная жизнь вот так своеобразно отразилась на его манере одеваться. Он стал хипстером, демонстративно не интересуясь политикой и тому подобной унылой фигнёй, зато разбирался в моде, любил погонять на велике, самокате и скейте. Руки раскрасил модными портаками и всячески замалчивал сам факт деревенского происхождения.

В общем, когда мы прощались, мне уже не хотелось набить ему морду. Деревенский? Да плюс ему в карму, нормально. Вроде и не дурак, и работящий. И Уля потом отметила, что, кажись, Настька то им вертит как хочет. И мне не морду Кириллу бить надо, а падать на колени, целовать руки и звать спасителем нашим, избавителем и благодетелем. (Шутить так золотце мое изволит.)

А теперь Уля должна была убедить дочь (и Кирилла, соответственно), что надо срочно собирать манатки, бросать высокооплачиваемую работу и быстро уезжать в деревню – веселить корову тети Веры модными красными штиблетами.

Я позавтракал, а может быть, судя по времени, и пообедал. Поскреб щетину уже подзатупившимся станком, брызнулся одеколоном, оделся и отправился раскочегаривать УАЗик. Уже немного потеплело, было даже почти комфортно. В утепленном в несколько слоев салоне машины стало тепло, и я, лязгнув передачей и нажав кнопку пульта ворот, двинулся со двора.

Родители были дома, и прежде чем приступить к нелегкому разговору, сперва пил чай с оладьям, хотя и был не голоден. Дождавшись, когда мама перестанет суетиться на кухне и закончит попытки накормить меня чем-нибудь вкусненьким, когда отец отложит старую потрепанную книжку и пересядет с дивана за стол, я откашлялся и заявил:

– Мам, пап, Сава умер.

Отец ошеломленно посмотрел на меня, потом на мать. Мама прижала ладошки к щекам и ойкнула, села на край табуретки.

– Это как? От чего? Что случилось?

И я начал пересказывать все то, что рассказал мне Костик и наш с ним разговор. Хотя выходило коряво, мама почти не слушала, накапала себе корвалол и тихонько плакала. А батя слушал, кряхтел и то пытался успокоить мать, то с сомнением качал головой, то протирал очки. Но, видимо, оба поверили. Смерть Савченко убедила, это был железобетонный аргумент.

– И какие будут предложения? – отец хлопнул себя по коленям и поднялся из-за стола поставить чайник.

– Поедете в деревню. Первыми, там начнёте обустраиваться, за одно и скажете, чего надо будет докупить. Следом я отвезу туда Улю с малыми, и Настю с Кириллом. Потом Миркиных туда же, если согласятся. Хотя нет, не сразу, – немного поправился я. – С Кириллом мы тут ещё продолжим закупаться, ещё столько всего надо.. . Дела еще надо быстро закруглить, да и столько всего перевезти надо, ужас.

– Да где ж мы там все уместимся то? – изумился отец. – Там на две то семьи места мало, а ты предлагаешь аж четыре туда запихнуть?

– Ну вот ты с Кирюхой и займешься, пока суть да дело, нары двухъярусные сколотишь. Да и в сарае можно угол отгородить, утеплить немного, мужикам на некоторое время. Соломы вон, подгнившей на поле полно, сам видел десяток старых рулонов. Утеплимся, ничего, будет теплее чем в доме. И на чердак накидаем, тоже польза будет.

Батя у меня, слава богу, мужик ещё крепкий, и всю жизнь проработал сперва работягой, а потом и инженером на заводе. Как красить ногти молотком знает твердо. Кстати, первые матерные слова я выучил в сопливом возрасте, когда он корявым пируэтом слетел со стремянки, подбивая карниз на дачном домике.

– Ничего себе ты горазд задачи резать.

– Не, ну а как? Я ж вам не семикрылый пятиног, и там и сям успеть. Вот и давайте, все вместе как-то, как же иначе?

– Нары, говоришь? – отец снова задумчиво снял очки, в десятый, наверное, раз их протер полой рубашки, и, водрузив на нос, сказал:

– Можно попробовать. За пару дней, наверное, наколочу. Леса хватит?

– В райцентре докуплю через пару дней. Машину целую. И телефон лесопилки местной дам, на всякий случай. Дров закажешь пару телег. Нормально будет.

Подумал, и добавил:

– Кстати, может и тетя Вера кого-нибудь на постой возьмёт, все равно одна живёт. Ну и мы ей подсобим.

– Я с Веркой поговорю, – внезапно сказала мать, вытерев слезы. – Думаю, договоримся.

Я обрадовался. Сруб у тети Веры большой, а жила она одна – сын то ее то ли погиб то ли пропал без вести в Чечне ещё в начале 90-х, а дочка с мужем военным жила где-то на Дальнем Востоке, и возвращаться в деревню не планировала.

– Это здорово. Ма, надо будет собраться как минимум до весны, думаю, к тому времени уже станет понятно, что к чему. Шмотки, чашки-ложки-поварёшки, ну ты поняла.