Прощание

— После обеда, часа в три, я увидел корабль, поднимающийся над горизонтом, впервые после войны я видел это так подробно: от первого дымового шлейфа до того момента, когда он проплыл через проход. Как они это сделали — это было поразительно. С обеих сторон у них имелось столько же места, сколько имел твой пароход в Панамском канале.

Заметив, что старик проявляет нетерпение, я специально делаю паузу.

— Капитана звали Рогнер.

Старик откашливается и спрашивает:

— Рогнер?

— Да, Конрад Рогнер из Глюкштадта.

— Гм, — бурчит старик и направляет свой взгляд на кусок ковра перед своими ногами. Его наклоненная вперед фигура так напряглась, что мне показалось, что он хочет на всю жизнь запомнить рисунок ковра.

И тут я замечаю, что в наших рюмках больше нет вина, да и бутылка стоит пустая.

— Сначала я приготовлю еду, — говорю я и поднимаюсь с кресла. Чтобы вернуть себе способность двигаться, я должен основательно потянуться.

— Рогнер! — говорит старик. — Он плавал со мной на каботажнике вдоль побережья Аргентины.

— Да, он мне рассказывал.

— Что он там еще понарассказывал? — недоверчиво спрашивает старик.

— О разных дамах на борту и все в таком же духе.

— То есть ничего, кроме прибрежных сплетен?

— Так долго мы с ним об этом не говорили. Я уже и не помню, когда мы с ним заговорили о тебе. Он был ошеломлен так же, как и я от встречи на Понапе с немцем, и тем, что у нас даже есть общий знакомый, а именно ты… Рогнер был настроен в первую очередь на развлечения, когда он наконец оказался на берегу, — ну ты же знаешь, что я имею в виду.

Теперь старик сидит, совершенно расслабившись, в своем кресле, а я продолжаю говорить:

— Это было так: в моем распоряжении был автомобиль, и вечером я еще раз поехал к кораблю. Рогнер очень обрадовался и сразу же спросил, не могу ли я подождать, пока он допьет свое пиво, после этого я могу его и шефа забрать с собой в населенный пункт. Я, естественно, сказал «охотно!» — тоже выпил пива, затем добавил еще две или три кружки, прежде чем мы выехали. Рогнер сказал, что познакомился с одной леди, с которой он договорился встретиться в мотеле, расположенном наискосок от моего отеля. Так что поедем к этому мотелю. Было примерно половина восьмого, мы сидели на какой-то террасе с красной, желтой и зеленой лампочками и с большим трудом пытались поддерживать разговор. О чем — я уже не помню. Леди, которую высматривал Рогнер…

Тут в дверь постучали — посыльный. Очевидно, агент вошел в наше положение и, несмотря на зыбь, выслал к нам катер с единственной целью доставить нам поздно вечером почту. Я поспешно хватаю свою пачку писем, а затем вполглаза вижу, что старик держит в руках только почтовую открытку, в которую он неподвижно уставился. А он так сильно ждал почту. Я втягиваю живот, небрежно засовываю свои письма за пояс, как будто они меня не особенно интересуют, и продолжаю говорить:

— …та леди, которую Рогнер высмотрел, на короткое время подошла к нашему столу: колоритная женщина, негроидный тип, великолепные бедра. Она гоняла свою жевательную резинку из-за одной щеки к другой и смотрела на Рогнера, как корова. Он был готов ждать сколько угодно, но мне уже давно хотелось спать. Я целый день писал, как сумасшедший.

— Ну и? — спрашивает старик, как будто его интересовали приключения Рогнера, а не почта.

— Рогнер упросил меня подождать до девяти часов, когда у жирной леди заканчивалась работа. Так что мы продолжали сидеть, а я пытался поддерживать разговор. Однако Рогнер был не в состоянии отвечать на вопросы, толстушка его возбуждала. Каждые две минуты он бегал к прилавку, за которым стояла дама. Когда он захотел поговорить с ней, вмешался босс. Вот так мы сидели и ждали до тех пор, пока толстушка не пришла, Она осклабилась при виде Рогнера, проведя себя по животу, а я от смущения сказал «мучо буоно», что Рогнер по меньшей мере понимал. А затем леди исчезла. Ровно в девять она появилась снова, уставилась на слегка обалдевшего Рогнера и медленно побрела по бетонной дорожке с сумочкой в руке. Для Рогнера это был знак — садиться в автомобиль. После этого мне пришлось очень медленно ехать, чтобы мы могли осматривать кусты. Но дамы и след простыл. «Теперь мы уже проехали мимо», — сказал шеф. «Нет, — сказал Рогнер, — дальше!» Итак, я проехал на сто метров дальше. Когда мы не обнаружили леди, Рогнер сказал: «Надо повернуть!» Трижды мы объезжали этот участок — дама исчезла в зарослях.

— Ну и? — спрашивает старик снова.

— Ну и? Она провела Рогнера. Рогнер был страшно раздосадован, и я отвез их обоих обратно к кораблю, чрезвычайно довольный, что наконец-то отправлюсь спать. Однако раз уж мы говорим об этой фазе твоей жизни — «фазе жизни» ведь хорошо звучит? — на каботажном пароходе, как же все продолжалось, когда ты согласился на эту работу?

— Ну, хорошо, — говорит старик весело, — ночь ведь не только для сна, разве не так пела эта Зарах-как-ее-там?

— Зарах Путаница.

— Чепуха, теперь я вспомнил: Леандер.

— Но это была не она. Это был Грюндгенс.

— Да, все равно. Итак, я согласился на работу штурманом.

— Штурманом? — спрашиваю я.

— Единственным штурманом. От первого до четвертого, если хочешь.

— От первого до четвертого? Что же это был за корабль?

— Ты же уже знаешь: каботажное судно, большое каботажное судно, так можно сказать.

— И как долго ты пробыл на нем?

— Около полутора лет я плавал первым офицером.

— А где?

— Южная Америка. Вдоль побережья вверх и вниз.

— Побережье длинное, — говорю я, — откуда и докуда?

— Между бразильскими и аргентинскими портами, а также вдоль всего южноамериканского восточного побережья.

— Должно быть, это было интересно! Ты же видел множество портов?

— По нынешним меркам, — говорит старик с сияющей улыбкой, — по нынешним меркам это были даже интересные романтические путешествия. Несколько крупных и множество мелких портов.

— А что за груз?

— Мы возили все: древесину, благородные породы дерева, распиленного и необработанного, кофе, парагвайское чайное дерево мате, хлопок и штучные товары из-за океана. Затем — зерно, его чаще всего.

Захваченный воспоминаниями, старик замолкает. Чтобы расшевелить его, я говорю:

— Тогда тебе, очевидно, невероятно везло. Я имею в виду — в профессиональном плане.

— Смотря как к этому относиться. Избалованный, ориентированный на современную технику штурман нашел бы это очень примитивным. Но зато это было своего рода спортом, как бы об этом сказали сегодня. Ты в качестве штурмана и твоего лучшего боцмана. Ты выполняешь некоторые операции на палубе и, если надо, помогаешь… Но скажи-ка: ведь это южноафриканское вино не такое уж плохое. Можешь спокойно налить еще.

— Сказано — сделано! Но, пожалуйста, продолжай!

— Итак, — снова начинает старик, — это было разнообразно и занимательно. Как я уже говорил: я же пришел из военного флота и не был обученным специалистом по погрузочно-разгрузочным работам — зерно, кофе, штучный груз, боеприпасы — рассчитывать в сложных ситуациях, связанных с грузами, всегда приходилось на здравый рассудок.

Мы выпиваем наши рюмки, и я терпеливо жду продолжения рассказа старика.

А так как он настроен на дальнейшие воспоминания, я спрашиваю: