Прощание

Я бы этим дамам, которые поставили старика в неловкое положение, поотрывал головы. Но почему старик не прогнал их с мостика? Я знаю, что сейчас у него скребет на сердце, но он делает вид, будто для него дело закрыто. Он делает два неловких шага и становится слева от обоих лоцманов.

Сразу же за молом подходит наш буксир. Старик уже рассказывал мне, что Дурбан имеет новые построенные в Германии буксиры с крыльчатым движителем Фойта-Шнайдера.

— Они могут двигаться как через ахтерштевень, так и через нос, а также поперек, рядом с кораблем! — сказал старик почти мечтательно, и я захвачен возможностями маневрирования нашего буксира.

Очень большой порт со многими кораблями постепенно открывается перед нами. На пирсе много судов для штучных грузов, грузовые стрелы и мачты которых словно спутавшиеся стоят перед кранами, образующими фон. По-прежнему плохая погода, рассеянный свет, солнце отсутствует. Портовая толпа радует мой глаз, я люблю это акварельное настроение с его серым цветом на сером.

На угольном пирсе, к которому мы направляемся, стоят японец из Осаки и полностью закрытый корабль, при взгляде на который, когда я читаю его название «Сильвер Клиппер», у меня вырывается булькающий смех. Между этими обоими кораблями пустое место: место нашей стоянки.

— Выглядит скверно, — бормочу я. — А это что такое? Эта гигантская, величиной с дом черная система тяг и рычагов?

— Погрузочная машина, — коротко отвечает старик.

— Погрузочная машина? Это чудище, этот технический динозавр может внушить страх. Он намного выше нашего корабля. Какой сумасшедший конструктор придумал эту чудовищную аппаратуру?

«Just fifteen revolutions», — слышу я вполуха и остолбеневаю — нет, никаких революций! Имеются в виду число оборотов гребного винта, пятнадцать оборотов гребного винта. В нашем случае это означает «медленный ход назад». То, что выучено, — выучено! И я также знаю: команда «самый медленный вперед»

— «twenty five revolutions».

На черном пирсе, черном от угольной пыли, стоят несколько британцев в белых гольфах и белых коротких штанах. Именно так я представлял себе британских колониальных чиновников! Белоснежная одежда на однотонном черном фоне выглядит так дико, что я рассмеялся.

В японца из Осаки сверху по конвейерной ленте подается широкий поток угля, похожий на черный водопад. Японец выглядит так, как будто он накрыт черной сеткой. Как же, думаю я, будет выглядеть наш белый лебедь после погрузки?

Плотно закутанные высоченные чернокожие, со словно предназначенными для зимнего отпуска шапочками с кисточками на голове, движутся вдоль наших тросов. Как хамелеоны, они почти теряются на черном фоне.

Что за отвратительное это место — место стоянки. Я ощущаю старое чувство беспокойства непосредственно перед швартовкой и не имею ни малейшего стремления ступить с трапа на этот черный, испачканный пирс. Я снова слишком долго был в море?

— Там, — говорю я старику и показываю на пирс, — должен был бы по праву стоять господин генеральный консул?

— Да, — только и говорит старик.

— Но, очевидно, он даже и не подумал об этом.

Носовой шпринг закреплен, движение корабля к пирсу осуществляется очень медленно. Дециметр за дециметром промежуток темной воды преисподней между кораблем и причальной стенкой становится все уже. Наконец швартовы закреплены. Винт нашего корабля взрыхляет грунт порта, жидкая грязь смешивается с водой оливкового цвета вокруг кормы корабля. Этот бульон из клоаки выглядит отвратительно.

Из разговора между лоцманами и стариком я понял, что на этом месте недостаточная глубина для разгруженного корабля, не хватает десяти сантиметров, и старик ворчит:

— Тогда на этом месте мы не можем провести полную погрузку, нам еще придется подвергнуться буксировке.

Лоцманы покинули корабль, старик еще стоит на мостике, потирает руки, трогает руками голову, затем лицо — он пытается справиться с накопившейся яростью. К счастью, женщины со своими шалунами уже удалились, и я молча стою рядом со стариком.

— Время выхода в море определено: четверг, 3 августа в 17 часов, — говорит он скрипучим голосом. — Это означает, что в это время команда должна находиться на борту в полном составе. Но при той лавочке, которую я здесь вижу, — говорит он теперь громко, — может случиться и так, что корабль выйдет в море только в пятницу.

«Только никаких попыток успокаивать!» — приказываю я себе, пусть старик выдаст им по полной программе.

— Мне бы хотелось знать, как они, собственно говоря, представляют себе этот прием на борту! Не на этом же угольном пирсе? Во время погрузки? Тут и на автомобилях-то близко не подберешься — до края пирса никому не добраться! — громко бранится старик.

Прием, этот проклятый богом прием! Я это тоже вижу: черная грязь между рельсами толщиной до щиколоток.

— Я уже больше не могу слышать эти слова «прием на борту!» — говорю я.

Высморкавшись и скривив лицо, будто ему отдавили ногу, старик говорит:

— Тебехорошо говорить! — Ни слова о появлении леди. Лучше мне поостеречься подливать масло в огонь.

В столовой для технического персонала проходят переговоры с иммиграционными властями и таможней. Казначей рутинно пересчитывает толстые пачки денег. Присутствует и клерк агента, молодой человек в коротких штанах, производящий впечатление недобравшего солнечного света. Но никаких следов присутствия нашего генерального консула. Зато следующее действующее лицо, также в коротких штанах, — неужели они ни разу не видели себя в зеркале? — думаю я, они что, не знают, как идиотски они выглядят со своими аистиными ногами? — загорелое, скверная имитация Ганса Альберса, которое совершенно бесцеремонно, будто это для нас настоящая рекомендация, представляется старым нацистом. Что означает этопредставление? Старик принимает визитную карточку, глубокомысленно смотрит на нее, держа ее в правой руке.

— Ха, посмотрим, — говорит он наконец. И тогда эта карикатура вместо приветствия гладиатора, которого мы ожидали, расшаркивается.

— Много дел, — бормочет старик, — я бы сказал: завтра в конце первой половины дня.

Еще одно расшаркивание, и парнишка исчезает.

— Кто это был? — спрашиваю я, едва этот шалопай удалился.

— Корабельный торговец, самый важный здесь. Никого не подпускает к делу, хочет надуть нас в одиночку.

— Могу ли я что-то сделать для вас? — слышу я и вижу, что рядом со мной стоит рассыльный агента.

— Мне нужно постричься.

— Хорошего парикмахера? — спрашивает мальчик с воодушевлением, — в этом я могу вам помочь. В одном отеле работают две немецкие парикмахерши, отменные! Я это устрою.

Попытка остановить его оканчивается неудачей.

Несмотря на многочисленные железнодорожные пути и грязь, к самой кромке пирса подходит автобус марки «фольксваген», резко тормозит так, что вверх взлетает черное облако угольной пыли. Из автомобиля выходит блондинка и поправляет свою юбку цвета хаки.