Прощай, Рим!

— Петр, он такой: с нестоящей девушкой не станет водиться, — похвастался Ишутин. Потом посмотрел на Джулию. Та кусала губы, и было ясно, что вот-вот разрыдается в голос. — Леонид Владимирович, разреши отстать на минутку.

— Ладно, иди… Ну, Сережа, бывай. Береги себя. До встречи в Дженцано!.. Синьор Грасси, ведите отряд.

— Эх, песню бы грянуть сейчас! С песней-то куда веселее шагать, — вздохнул Таращенко.

— А вы в душе песню пойте, а ушки держите на макушке! — сказал Леонид, пробираясь сквозь кусты вместе с Антоном. Вот они догнали Грасси. Проверили, все ли на месте. — Пошли!..

Петр взял Джулию за плечи:

— До свиданья, Джулия!

— Пьетро… — Девушка порывисто прижалась к нему. — Пьетро…

Петр ласково погладил волосы Джулии и поцеловал ее в один и в другой глаз.

— Чао. Скоро увидимся. Две недели — срок небольшой…

— Чао, Пьетро.

Петр догнал колонну. Дидиашвили пособолезновал ему:

— Может, останешься с ней? Не видишь разве, как убивается девушка?

— Ну да, — подхватили насмешливо ребята, — не то добеги. Хоть еще разок поцелуй, приголубь!

А Петр молча взял у Корякова пулемет и зашагал за Леонидом. Ни словом не ответил на подтрунивание ребят и назад не оглянулся…

Рядом с ним со вторым пулеметом идет Муртазин. Балка вывела их на равнину. Дорога здесь была полегче.

— Ильгужа, ты после женитьбы влюблялся в кого-нибудь?

— У нас в народе говорят: душа — река. Заглядываться можно, на то и глаза даны, а душу надо в чистоте держать.

— Да как с ней управишься, орел ты мой уральский? Сам же говоришь — река!

— Человек, если захочет, даже горную реку может обуздать.

7

Логунов и Орландо проводили отряд за балку, потом вернулись в самую просторную пещеру, которую эти дни занимали Дрожжак и Сажин. Расставание с товарищами, предстоящая завтра поездка в Рим для встречи с Россо Руссо взбудоражили и Сережу и Орландо. Они долго не могли заснуть, рассказывали друг другу о детстве, о радостях и огорчениях своих, о планах на будущее.

Когда учился в школе, в далеком сибирском селе, Сережа, смущаясь своего роста, избегал шумных детских игр и пристрастился к чтению. Сдружился с учителем истории и тоже мечтал поехать в город, поступить в институт… Увлечение книгами не помешало ему, когда пришла пора, влюбиться в Наташу. Они учились еще в девятом классе… Рост ростом, а слава лучшего ученика в школе тоже кое-чего стоила. Вместе делали уроки, вместе готовились к экзаменам. В институт Сережа не попал — взяли в армию. А потом началась война.

— Когда кончится война, ты на Наташе женишься, да? — спросил Орландо.

Сереже почему-то не захотелось говорить другу о том, что еще зимой сорокового года Наташа вышла замуж за лейтенанта-артиллериста и уехала из родного села.

— Нет, Орландо, после войны я не вернусь в Сибирь. С Дрожжаком в Сталинград поеду. Будем отстраивать разрушенный фашистами город… Наверно, лучше, если первая любовь останется чистой и далекой, как всякая несбывшаяся мечта.

— А почему в Сталинград?

— Мы тогда были в немецком лагере в Эстонии, и, если бы не весть о победе наших под Сталинградом, мало у кого хватило бы сил пережить ту зиму…

В свою очередь и Орландо рассказывал о своем детстве, которое прошло в Риме. И дед его и отец были военными. Отец быстро раскусил гнусную, гибельную для Италии демагогию Муссолини. И дуче стал для него самым ненавистным на свете человеком… Потом голос Орландо задрожал, он заговорил об острове Кефаллиния, о зверствах немцев, о гибели отца…

Орландо замолчал, зашмыгал носом… Сережа понимал, что попытка утешить сейчас была бы самой дурной услугой, но сидеть, набравши в рот воды, тоже не годилось, поэтому он спросил:

— Сигареты есть?

— Да.

Они задымили. Орландо взял себя в руки.

— Всю жизнь буду с немцами драться. Даже если сто лет проживу, все сто лет!

— Немцы разные бывают. Скажи, что с фашистами.

— По мне, они все одинаковы.

— А Тельман?

— Таких они или перестреляли, или в концлагерях. Замучили.

— Кое-кто, может, и уцелел?

— Вряд ли… Иначе они давно бы прогнали своего сумасшедшего фюрера.

— Но ведь итальянцы тоже целых двадцать лет гнулись перед Муссолини.

— Не все гнулись.

— Что после войны думаешь делать?

— Всю жизнь буду бороться за счастье народа. Как Тольятти.

— Ты разве коммунист?

— Еще нет. Но стану коммунистом…

Утром рано их разбудил вчерашний цыганенок. Он принес для Сережи одежду поновее. Рубаха, правда, видавшая виды, но свежевыстиранная, отглаженная, аккуратно заштопанная в изношенных местах. Нарядившись в чистую рубашку, в брюки по росту, Сережа заделался прямо-таки красавцем.

— Если тебя сейчас девчонки увидят, без памяти влюбятся, — сказал Орландо, подмигнув цыганенку.

— Вот тебе аусвайс, — сказал мальчонка и протянул Сереже документ с печатью и подписями. — Теперь ты не Иван, а Донато Доротелли.

— Донато Доротелли, — повторил Сережа, словно бы вслушиваясь в звуки нового своего имени. — Чудесно… чудесно. — Он потрепал густую черную шевелюру мальчонки. Эти кудри, похоже, никогда не ведали, что такое головной убор. — Спасибо. Только я не Иван, а Сережа.

— Сережжо! — сказал цыганенок и расхохотался от удовольствия.

— Не Сережжо, а Се-ре-жа! Одно «ж». А как зовут тебя?

— Лупо, — изо всей мочи выдохнул тот, будто после долгого бега оказался у цели.

— Я все еще не научился различать. Лупо — это имя или фамилия?

— Прозвище.

— Так, так…

— Да. У нас каждый партизан имеет подпольную кличку.

— Значит, ты, Лупо, тоже партизан?

За цыганенка ответил Орландо:

— Недавно он перерисовал от руки карту России. Всякий раз, как удается послушать сводку, он отмечает на той карте линию фронта.

— Да разве фашисты скажут правду? Врут всё.

— А у них радиоприемник есть.

— Приемник? Почему же ты раньше не сказал нам об этом?

— Не у них, а у помещика Фонци. Его отец служит у Фонци, а самого его зовут Марио. Я уж тебе говорил о нем.

Сережа сразу не понял, что к чему. Итальянцам пришлось снова объяснять ему, что приемник у помещика, у синьора Фонци, и что Лупо — это Марио.