Прощение
Шрифт:
— Разве я отдавал приказ три дня подряд издеваться над сыном, пытать, бить до полусмерти…? Нет. Тогда, если это не безжалостно и жестоко, тогда что…?
— Не три дня…
— Три, Конни, три! Если бы Фил не остановил, было бы три, как было и приказано.
— Но неужели вам совсем не жаль Джерри? Неужели вы его совсем не любите?
— Люблю, — после долгого молчания признался Гарольд, — и потому так и поступаю. И жалею сына. Но Адриана люблю больше и мальчика жаль сильнее. Джеральд должен ответить за все злодеяния, и пусть его накажу лучше я, чем кто-то другой. Откуда ты знаешь, что случилось бы дальше? Может, Джерри продолжил бы свои издевательства…. И уже бы возмутился кто-то другой… Даррен вдруг получил вольную? И вдруг бы объявился? Он бы его жалеть
— Вряд ли Адриан этого хочет…
— А он не хочет, — подтвердил Гарольд, — но я его спрашивать не стану, как бы сильно не любил. Я хочу, чтобы Джерри наконец осознал, что нельзя так поступать. Я не хочу, чтобы дальше без зазрения совести, он подвергал насилию родного сына, оправдываясь своей болью…
— Мне кажется, что моя жизнь сломана.
Его Светлость вздрогнул. Понимал ли, о чем она? Понимал. Гарольд и сам недавно думал о том, что будет с этой женщиной, если муж сядет в тюрьму… Воцарилась гнетущая тишина, поленья в камине трещали, тикали часы… Нужно что-то ответить. Нужно что-то сказать. Косой свет струился из окон, украшая стены тенью от узоров на тюле. На мягкий ковёр на полу, подобранный в тон немного старомодных обоев, из тонких пальцев женщины выпала салфетка.
— Прости, Конни, что причинил такую боль. Ты не виновата в том, что творил Джерри. Мой дом всегда открыт для тебя. Я тебя не брошу, ты всегда можешь рассчитывать на нас… Только о Джеральде не проси. Подумай о себе. Адриан почему-то к тебе весьма привязан. Он очень скучал, рассказывал много хорошего. Ладно о Фелиции — она его тётка, и никогда не скрывала, что любит племянника! Но ты ведь бывшая хозяйка…
Леди же упрямо твердила, что Адриан — её приёмный сын, и что очень любит юношу. Отберёт ли мальчика дедушка, или нет, он навсегда останется любимым ребёнком для Констанции.
— Я ни у кого его не отбираю, — тяжело вздохнул Гарольд. — Он не вещь, чтобы его отбирать. Кто захочет быть с ним, тот будет. Только Джеральда к своему внуку не подпущу! Но скажи мне, Конни, зачем тебе Адриан?
Невестка подняла на него глаза и, глубоко вздохнув, ответила вопросом на вопрос.
— Он мой сын, и я его люблю. Зачем вам Фелиция?
— Адриан — сын твоего мужа, — однако ж отрезал мужчина, что гостью малость покоробило. — Не ты родила его. Почему так прикипела к мальчику? Зачем он тебе? Ты отделяешь юношу от Джеральда, или любишь только за то, что твой супруг является его отцом?
Вдохнув аромат чая, пытаясь согреть руки о давно остывшую чашку, леди прошептала, что не совсем понимает. Лицо женщины вспыхнуло. Тихим, дрожащим голосом, попросив простить за такой вопрос, мачеха Адриана спросила, не хочет ли сэр Гарольд сказать, что не верит ей. Ожидая ответа, Конни отчего-то задрожала и поставила чашку на столик, боясь разбить её. Гарольд, бросив нервный взгляд на руку невестки, на пальце которой сверкало обручальное кольцо, тихо ответил, стараясь делать это деликатно:
— Я верю, но не могу понять, как так получилось. Другая бы никогда не смогла смириться, что у мужа есть дети на стороне. А ты, мало того, что смирилась, да и ещё полюбила его сына как своего родного, едва ли не сильнее, чем любит его отец!
— Тут другая ситуация. Не «на стороне», а до меня. Джерри не при мне же изменял и с кем-то родил! Это было ещё до встречи со мной. А почему я люблю Адриана как сына, вам, мужикам, это в жизни не понять.
— Хорошо, — тихо засмеялся Гарольд. — Я попытаюсь это осмыслить. Но что делать тебе? Ты про это думала?
Констанция, стараясь сдержать слезы, сказала нервным голосом, что уже устала думать! Она вообще ничего не понимала! Мужа посадят. Объявившийся дед отнял у них сына. И леди раздражало, что, судя по всему, свёкор прав. Как ни крути, но Джерри бесчеловечно обращался с Адрианом. Отец Геральдины вернулся из плавания. Девушка
не может уехать родному человеку, так как её вызывают в суд, их вообще всех трясут, вплоть до Эвелины! Тогда мистер Ральф, отец Геральдины, сам решил приехать поддержать своё дитя. У второй приёмной дочери Конни тоже объявился отец, и девушка сейчас всё время проводит со Стюартом. Она не впала в немилость к матери, но последней обидно за Джерри. Эйлин старается не показывать сие, но все понимают, что она порою грустит, ведь ей не удалось защитить Адриана от бывшего папы. Закончив свою нервную исповедь, женщина, глубоко вздохнув, заявила:— Я вообще подозреваю, что дочка к нему неравнодушна, но не как к брату.
— Не как к брату? — удивился Гарольд. — А сколько ей лет? Он же маленький для неё!
— Она на год старше, — как бы между делом ответила Конни и продолжила изливать свёкру душу.
Геральдина, видимо, тоже любит Адриана. Сестры хранят тихие обиды друг на дружку, ведь обе отдали сердце одному и тому же юноше. В кого влюбился сам Адриан, для Констанции так и осталось загадкой. Которую из девушек поддержать, бедная женщина не понимала, и чувствовала себя между двух огней. Мать любила дочек одинаково и выбор между ними сделать не могла. Ещё и Филипп вообще не появляется в гостях! А для тётки племянник умудрился стать отрадой. Во-первых, она надеялась, что парень одумается и поймёт, что Эйлин лучше продавщицы, начнёт ухаживать за достойной девушкой, добьётся ответных чувств, и избавит Конни от лишней головной боли. А во-вторых, этот молодой человек являл в себе свежее благоразумие, которое так не хватает во всём сумасшествии. Фелиция о сыне даже говорить не хочет. Эвелина вся на нервах. Один Мартин ведёт себя как мужик! Один держится достойно и ещё всех поддерживает. У Констанции не нашлось бы слов, как она благодарна мужу кузины. Ещё Стюарт стал для леди большим утешением. Правда, мужчине легче, ведь ко всем злоключениям в поместье не имеет никакого отношения. Но отцу Эйлин, наверняка, приходится тяжело в ином плане: бедолага разрывается между благодарностью к приёмным родителям дочери и сочувствием к Адриану, тоже бывшему рабу, каким является сам. Он даже намёком не признавался в этом, но леди думала, что это так.
И вот в таком кошмаре жила Констанция. Леди честно призналась свёкру, что испытывает вину за визит сюда, ведь весь этот ад случился из-за него, сэра Гарольда.
— Вроде бы я не должна с вами общаться: вы, подав в суд, мне это и устроили, но не могу не делать этого из-за сына… Ему тоже тяжело, едва ли не тяжелее всех нас, и я не могу его бросить в такой момент… Скажите на милость, — Конни закрыла лицо и заплакала, — что мне теперь делать?
Сердце Гарольда вздрогнуло. Свёкор поднялся с кресла, подошёл к невестке и обнял за плечи.
— Милая моя, не плачь. Что бы ни случилось, я не разлучу тебя с…сыном.
Ему, честно говоря, не очень-то это нравилось… Его Светлости было не до конца понятно, с какой стати Констанция так привязалась к Адриану. Он видел в этом проблему… У внука с приёмной мамой установились близкие, тёплые отношения, и Гарольд боялся ранить своего мальчика. Привязанность юноши оставалась понятной — мачеха добилась любви и доверия. Как и любому, кто потерял мать, бедняжке хотелось теплоты и заботы. Если подумать, зачем это надо Конни, то тоже можно объяснить — ради мужа и ради мира в семье. Но Гарольда угнетала эта игра в родственные связи, которых нет… Или он был неправ? Мужчина так и обнимал невестку за плечи, не в силах вымолвить ни слова, а она тихо плакала, прикрыв ладонью глаза.
— Я сама во всём виновата! Фелиция не стеснялась своей любви, — будто б прочитав мысли свёкра, призналась Конни, — а я до того, как узнала правду, тянулась к мальчику, сочувствовала, искала повод помочь, но жутко этого стеснялась, что иной раз грубо попрекала бедняжку! Раньше надо было думать!
Свёкор сказал, что Адриан её любит…
— Он всех любит, всех, вплоть до церковных голубей! — не без раздражения на саму себя, отмахнулась Констанция. — Даже Джеральда. Адриаша добрый. Любому найдёт оправдание.