Просто будь рядом

— Я знаю, — Рорк попытался дотронуться до ее пальцев, но бессильно опустил руку. — Я догадался. Можешь рассказать?

— Сначала все было как всегда. Та же комната, холод, свет. Чувство голода. Все как обычно: я нахожу ножик, съедаю сыр. Он возвращается пьяным, но недостаточно. И начинается. Он меня бьет, очень сильно. Потом забирается на меня. Мне больно.

Не в силах сидеть, Рорк встал и, снова подойдя к окну, уставился сквозь стекло невидящим взором.

— Ты кричала.

— Не могла сдержаться. А он все не прекращал. Но… они были там, стояли вокруг нас. Девочки. Все те девочки, прямо как я. Стоят и смотрят, как он меня насилует. И глаза, такие печальные, такие пустые. Потом рука, — Ева инстинктивно прижала ее к себе. — Треск ломающейся кости, боль, страх, я становлюсь как безумная — это все так же, как всегда. Нож в руке, нож в его шее, кровь течет по руке. Такая теплая, это приятно коже. Нет, нет, не приятно — это возбуждает.

Рорк обернулся, Ева сидела, сцепив руки перед собой.

— Это неправильно, такого не было, в моих воспоминаниях было по-другому. Я всегда защищалась, это был инстинкт самосохранения. А в этот раз я хотела пустить ему кровь. И они тоже. Те девочки говорили мне убить его. Убить. И лицо — его, потом Макквина, потом снова его. Убить их. Я хотела… это было… ужасное, уродливое удовольствие. По-моему, я расцарапала тебя не потому, что ты мне сделал больно. Я — о господи, — кажется, я это сделала, потому что ты пытался меня остановить.

Ева закрыла лицо рукой, обхватила себя другой и разразилась судорожными рыданиями. Она попыталась отвернуться от Рорка, но теперь он знал, что делать.

Он обнял ее и стал гладить по волосам, по спине, а когда она обмякла, посадил к себе на колени и стал укачивать.

— Зачем так мучить себя? Детка, зачем ты себя за это так мучаешь? Это просто сон, просто ночной кошмар, тень того, что ты пережила. Ты была совсем еще ребенком.

— Нет, не ребенком. Под конец уже нет. Рорк, это были те самые девочки — все в синяках и кровоподтеках, они требовали крови. И я им ее дала, но я была уже не девочка. Я была самой собой.

— Когда он над тобой издевался, ты была ребенком. А теперь ты накручиваешь на себя из-за них и из-за той, которую ты однажды уже спасла.

— Мне нельзя быть копом, если я хочу убивать — вот так вот убивать. Не защищаясь, а просто чтобы все закончилось. Я не могу быть копом, если получаю от этого удовольствие. Иначе я становлюсь, как они.

— Ты никогда не станешь, как они, — сказал Рорк, сдерживая накатывающий очередной порыв ярости, силой воли заставляя голос звучать, как обычно, ладони гладить, не сжимаясь в кулаки. — Эти богомерзкие пародии на родителей пытались сделать из тебя ничтожество. Ты стала всем, чем они никогда не были.

— Мне было страшно. Мне было… стыдно за себя. За то, что я чувствовала.

— Ты уснула изможденной и злой — и это уже моя вина.

— Моя, наверно, самую малость тоже.

Рорк улыбнулся и смахнул слезы у нее со щеки.

— Может, самую малость. Детка, не казни себя за сон.

Ева опустила голову ему на плечо, и он закрыл глаза.

— Хочешь, позвоню Мире?

— Нет. Да. Наверно, — голос ее снова дрогнул, и она обняла его покрепче. — Я хочу тебя. Только тебя.

— Вот он я. Я всегда у тебя есть. Не плачь больше. Перестань.

— У меня в голове ее лицо. Дарли. Я знала, он похитит еще одну девочку, но теперь она у меня в голове. Я знаю, что она сейчас чувствует — шок, стыд, страх. У нее тоже будут кошмары. Даже когда мы его остановим, все будет проигрываться снова и снова. Мы должны его остановить.

— Мы его остановим, — сказал Рорк.

— Мы его остановим, — повторила за ним Ева и глубоко вздохнула. — Давай обработаю царапины.

— Ничего страшного.

— Нет, пожалуйста, — Ева отстранилась, обхватила его лицо ладонями, заглянула в глаза. — Пожалуйста.

— Ну ладно. Полагаю, зная нас, Соммерсет упаковал аптечку. Она, скорее всего, в ванной.

— Я найду, — поднявшись, сказала Ева и на секунду задумалась. — Ты меня удержал. Я знаю, это был просто сон, но ты меня удержал. Дико звучит, но мне кажется, этим ты меня спас. Так что спасибо.

Рорк посмотрел на нее, свою Еву. На то, кем она сама себя сделала.

— Мы же вечно друг друга спасаем, разве нет?

— Наверно, да.

Она принесла из ванной заготовленную как всегда предусмотрительным Соммерсетом аптечку первой помощи и принялась обрабатывать раны.

— Черт, я на тебя натурально накинулась. Мне и так стыдно, но я ж вдобавок еще и кусалась и царапалась как девчонка! Это уже просто унизительно.

— Пару раз ты меня припечатала, если тебе от этого легче.

— Знаю, я ужасный человек, но — да, немного легче.

— Ну, такой ты мне в свое время и понравилась.

— И до сих пор продолжаю, — Ева подняла на него взгляд. — Ты никогда не задумывался, что мы с тобой за изверги такие: я тебя располосовала до крови, но нам это почему-то не страшно?

— Мы — ровно те, кем и должны быть.

— Не знаю, что бы я делала, если б ты не был для меня ровно тем, кем должен быть. Прямо не знаю.

— Я бы без тебя просто перестал существовать.

Ева отложила аптечку, поцеловала царапину на плече.

— Больно?

— Ну где ты видела мужчину, который бы в этом признался? Меня же девчонка расцарапала!

Ева усмехнулась и обняла его. «Ну вот, — подумала она, — нам это не страшно. Почему-то нам это совсем не страшно».

— Уже почти вставать пора.

— Не больно-то мы поспать успели, — сказал Рорк.

— Да уж, — Ева села на середину кровати, взглянула на него. — Зато…

— Зато, — повторил Рорк, и губы их слились в поцелуе.

Желание не приходило, оно просто было, как потребность в воздухе. Тихое, словно шепот, мягкое, как едва начавший пробиваться сквозь занавески свет.

«Утешение, — думал он. — Утешение для нас обоих».

Успокоение и понимание, как ни одна другая не могла ему дать. Она укротила свирепую, рвущую и мечущую ярость, бушевавшую в нем, направила ее в нежность. По крайней мере на время.

На то время, пока они были вместе.

Он лежал и гладил ее, пораженный и притихший оттого, что она приняла его после всех пережитых ею ужасов. Благодарный за то, что, хоть он и не мог отвратить этот ужас, ему под силу было принести ей покой и удовлетворение.

И с каждым новым долгим, словно в полусне, поцелуем ужасы отступали.

Они осторожно дотрагивались друг до друга — нежно, успокаивая и одновременно возбуждая. Его губы блуждали по ее лицу — такому бледному, казалось ему, такому бледному, — мягко скользили по щекам, по этой милой ямочке на подбородке, по волевым скулам. И ниже, по нежной шее, туда, где ради него билось ее сердце.