Проверка слуха

* * *

И всё-таки, здравствуй! Когда сквозь молчанье Вселенной, сквозь меру и разум, сквозь каменный лом Вавилона, сквозь холод пустого томящего, ждущего лона пробьётся ползвука, я встану на оба колена и просто заплачу, как плакать давно разучилась — бессильно, бесстыдно, как ливень — дробясь и мелея, как тот звездочёт, что дождался кометы Галлея, и умер от счастья… И всё-таки… Всё-таки, здравствуй!

МОНОЛОГИ МАРИИ И БОГА

МАРИЯ Велели покориться — что ж, пожалуй… Иосиф стар, а я хочу детей… Спаси нас Бог от низменных страстей, От наводненья, мора и пожаров… Но даже без корысти — лучше Бог, Чем случай ненадежный и хмельной… Иосиф стар… Не век же быть одной, Копя бесплодья горькую поклажу. Да будет Сын — не Божий — только мой! Пусть он докажет! БОГ Зачем любовью к женщине земной Осквернено великое рожденье?.. Пятак свиной, Исчадье, Наважденье Тому виной… Мария! Ангел мой! Твой старый Бог совсем сошел с ума И мелет чушь — прости великодушно… Покорная, а смотришь непослушно… Податлива, а всё же не сама… Пойду в кабак. Нарежусь, заскулю на каменном плече у вышибалы… Мария! Я люблю, А ты не знала, Как я люблю… Я в бесконечном имени твоем Целую каждый звук и пью отдельно, Измятою простынкою постельной У ног твоих обласкан и смирен, И Божьей волей ночь всё длю и длю — В бесплотном теле плоти места мало… Мария! Я люблю, А ты не знала, Как я люблю… МАРИЯ Такая нежность, будто вниз лицом Я в ландыши упала или мяту, И так тепло, счастливо и невнятно В его руках, заплетенных венцом… Не за грехи — за стынь и маяту Копеечных постылых ежедневий Рожденные не в радости, но в гневе, Зачатые, как кошки, на свету, Мы падаем друг в друга… И без снов Кружится ночь над солнечным сплетеньем, — И легкий сплав един и совершенен Без слов. БОГ Бог родился — упругий, золотой, Дав мне Отца единственное званье, И крошечной властительной пятой Уже попрал мое существованье, И молоко из лопнувших сосков К нему спешит… Мария! Дай скорее, — Пусть не кричит… Ну, хочешь, я побреюсь, сменю на джинсы тогу — и готов Рысить за молоком за два квартала, Стирать пелёнки, день и ночь не спать… Затих… уснул… Усни и ты… устала… Мария… Мать. МАРИЯ Стёрты губы. В глазах убежавшая ночь Задержалась, к вискам проведя полукружья… За стеною архангелы пробуют ружья… Безмятежны в кроватках сынишки и дочь… И любимые руки — знакомый озноб, И вода пересохшим губам, как причастье, И влажнеют ладони от вечного счастья, Опускаясь крылами на Божеский лоб… Что архангелы — пусть гомонят за стеной: — Бог лишился ума! Бог рожает мышей! Я Иисусами всех назову малышей, Он Мариями девочек — всех до одной! Пусть готовят распятье — великий искус — В сумасшедших домах и теперь не новей! Эй, архангелы, гляньте, который Иисус Из моих сыновей? Не ищите, — колышется тень от сетей, Назначайте Христа из ближайшей родни — Мы уходим. Любимый, закутай детей. Мы идём не одни. БОГ И МАРИЯ Мы знали брань, площадное гнильё, Но Смерть уже не давит страшным грузом — Мы вечные — в Мариях и Иисусах, В любви и бесконечности её!

ПАУЗА В МОЛЧАНЬИ

Пальцы не просят колец, уши не просят серёг… Зодиакальный Стрелец над головами залёг… …Если бы веком назад, — было бы время балов, и расцветали б глаза в мраморе женских голов, и кружевной котильон плыл бы, качаясь слегка, милями, вёрстами, льё, пылью до потолка… …Век мой! Смола и свинец! Третьего Рима позор, третьего Рейха конец, ветер, ноябрьский сор… …Век мой — горбун и главарь, бреющий души и лбы, я дочитала букварь к водоразделу судьбы!.. Я добрела, наконец, к тайне, и тайна проста — пальцы не просят колец, тело не просит креста…

* * *

Ещё не знаю — по какому списку, по тайной канцелярии какой мне проходить, но чувствую, как низко судьба огонь проносит над рукой… Палёным пахнет волосом, но кожа пока ещё ознобно–холодна… О, Господи! Как призрачно похожи на этой части суши времена! Как будто утомясь от вечных бдений, не дожидаясь Страшного Суда, бог создал заповедные владенья и перестал заглядывать туда…

* * *

Мелкотравчаты все измышленья — в них ни грамма от боли всерьёз, — от томленья до тихого тленья цепь заученных формул и поз… Да простится нам это актёрство, может, спишется на времена, — слишком долго с завидным упорством под горшок нас равняла страна, та страна, коей более нету, что почила не в Бозе, но в зле, та шестая — закрытая свету — часть блаженных, снующих в золе, та последняя в мире задача из раздела судеб и примет… почему же сегодня я плачу, подсмотрев у соседа ответ?..

* * *

Нынче модно висеть на кресте, но не до смерти и, чтоб недаром… Ты не пробуй — пусть пробуют те, у кого есть привычка к базару… В королевстве неверных зеркал переплёт притворится оконный тем крестом, что так жадно искал, и лубок притворится иконой, и под смех одиноких зевак, под веселые оклики снизу, как весенний предпраздничный флаг, будешь ты трепетать над карнизом… …Постарайся. Не пробуй. Стерпи. Это душу насилуют черти! Добреди. Доскрипи. Дохрипи до короткого: «Умер от Смерти», и когда зацветёт на кусте синий тёрн после долгого снега, может, скажут: «Он был на кресте, потому что не мыслил побега…»

ВЫХОД

…и боль отпустила и стала терпимой… Сегодня — я тонкого волоса легче, лишь тёплые токи тревожат мне плечи… Взлетаю!.. Прощайте!.. Я мимо!.. Я — мимо… Беспечных, усталых, безумных — я мимо, я мимо домов, где идет пантомима, я мимо рисованных рощ и оврагов, я мимо владений и мимо бараков — туманом, дыханьем, дымком сигаретным взлетаю туда, где ни зла, ни запретов!.. Туда, где порвутся последние нити… Но вы — дорогие — живите! Живите!..

ПЕРЕДЕЛКИНО

Из дачной электрички выйти в дождь, брести остатком леса и погостом в чужую дачу, в ночь, в чужие гости… А дождь причём? Да так уж вышло — дождь… В чужом камине высушить дрова и ждать кукушку будто откровенья, и не дождаться. Вытряхнуть колени и не заплакать, ибо здесь — Москва, почти Москва, слезам почти не веря, в почтенные сбежалась имена… В игрушечном лесу не встретить зверя и в местном магазинчике — вина, но есть зубные щетки и урюк, и продавщица смотрит как ГеБешник, а ты не падший ангел — просто грешник, хоть тщишься быть не просто… Старый трюк — иллюзия значимости грешка, раздутость щек, нестойкость акварели… Идём, подруга, нас уже погрели бенгальскими огнями из мешка, и фокусник устал… и новый вождь по телеку бубнит о бурном росте… А истинно живые — на погосте… Им худо в дождь. Да так уж вышло — дождь…

* * *

Горчичным привкусом во рту родился стих и выжал слёзы из глаз, которые давно себя не числили в плаксивых, и застыдились, и улыбкой смахнули стыд, и между тем, под сердцем тренькнул бубенец, сто лет молчавший… Ну, дела! Выходит, что не всё пропало? Я плачу и смеюсь стыдливо из-за стихов?.. Но, Боже мой! Я записать их не успела! Остался лишь горчичный привкус, а он рождает глупый ряд совсем иных ассоциаций: шашлык, котлета, мититей, алаверды, «Киндзмараули»… И остается лишь вздохнуть о том, что всё необратимо.

* * *

Совсем не пишется с утра… Слова — в дневные траты, в изгиб руки, в изгиб двора уходят невозвратно. И вся ночная нагота, естественность ночная — в бессилье стиснутого рта, в звонки и визг трамвая… И иссыхает край пера мучительно и зримо… Совсем не пишется с утра, и ждать — невыносимо…

* * *

Давай покурим или посвистим, заполним как-то паузу… Хотела… хотела бы сказать — меж поцелуев!.. Но это будет первая неправда, а мы с тобою, в общем, не вруны… Давай заполним паузу в молчаньи, попробуем хотя бы на секунду соприкоснуться голосом, а вдруг мир обретёт — и мы разбогатеем — какой-то небывалый инструмент, не струнный, не ударный и не медный, созвучный только Божьему старанью увидеть в нас хоть капельку добра… …Пора, мой друг, я чувствую — пора!.. Подай же мне хоть слово, спутник бедный!..

* * *

Я твой колоколец–бубенец, отзовусь на каждое касанье, разгоняя утренний свинец, золотыми звякну волосами, пропою короткое: «Пора!», не влагая горестного смысла, в то, что мы дожили до утра и совсем изжили наши числа… Пять минут судьбы — к лицу лицом, пяти минут судьбы — но телом к телу!.. Золотым залётным бубенцом по твоей душе я пролетела, но — кто знает? — может, над крыльцом в доме, где и так всего в избытке, я когда-то стану бубенцом — певчим наваждением на нитке…