Проверка слуха

* * *

Мне не вспомнить лица твоего: только сомкнутый угол ресниц, пять морщинок, как будто иглой проведенных к виску, только горько — счастливый излом, разделивший страдание лба и мятежную радость глазниц, а ещё… а ещё — ничего, потому что глазам не дано горькой памятью в трещинках губ среди множества лиц отыскать лишь одно — с расстояния вдоха…

* * *

Всё обошлось. Утешься. Я жива. Опять побег был плохо подготовлен. Я зацепилась платьем за слова, и краткий бунт был тихо обескровлен. Всё обошлось. Будильник вновь взведён, и можно отходить от перепалки… …«Мой колосок! Осталось девять дён…» — Аксинья сушит слезы в полушалке… Счастливая — ей целых девять дней гореть огнем — то страхами, то страстью… Что может быть прекрасней и странней, и непереводимей слова «счастье»?.. …Всё обошлось. Я — здесь, но сон сбежал… Квадрат окна давно молочно–светел… Мой сонный страж меня не удержал — я утекла в слова. Он не заметил.

РОГНЕДА, ДОЧЬ РОГВОЛОДА

…и нарёк её князь Гориславой во многие скорби, и велел позабыть, что отец нарекал по-иному… Горислава… Горюха… как жизнь тебя скорбная горбит — муж ли, князь ли, насильник — всё омут… …не крестом осенясь, меч вложила в сыновью ручонку: «Как отец убивать меня станет — всё помни и ведай!.. Не Горюхой умру — отойду непоклонной Рогнедой! А присудится жить — быть мне Богом иным наречённой…» …и судилось ей жить…

ЛЖЕДМИТРИЙ

Нет, не видела мать своего малыша мёртвым, — как явились сказать — только охнула и оземь… Сорок дней и ночей под тяжелой дохой мёрзла да стучала зубами, да выла… Да выть — поздно… Что осталось от глаз, если ночью и днём мокли? Чтобы в крик не кричать, губы жала тугой гузкой, а застряло в мозгу: «Обманули!.. Не он!.. Мог ли?.. Не его, не его положили во гроб узкий!..» А когда подвели молодца через срок долгий, где и силы взяла? — растолкав шептунов в свите, затряслась на плече: «Не возьмёте, зверьё!.. Волки!.. Нету глаз у меня, да на ощупь скажу — Митя!..»

* * *

Не вольная птица — жена — не девица, мне мужнее имя марать не годится… Спи, мой богоданный! Пускай не приснится тебе золотая воровка–куница… Я шапочку кунью на брови надвину — спи, мой богоданный! Спи, мой чужевинный! Сапожки сниму и босой до порога легонько пройду, половицей не дрогнув… А утром меня призовешь ты к ответу: — Что ножки, как лед? Может, бегала где-то?.. Скажу, не моргнув, только губы кусая: — Напиться вставала… бежала босая…

* * *

Взращено византийством и гречеством, бито темником, бито огнём, называется гордо — Отечество! Не пройти, не объехать конём. Челобитчество ли?.. Человечество?.. Снег и ветер — не райское пение. Называется кратко — Отечество, а назвать бы — Тоска и Терпение, а назвать бы — в привычке витийствовать — бедным полем, где Богом обронены, скудным местом, где не византийствуя, родились — отмотали — схоронены.

* * *

Ах, что за потолки! Белить бы да белить! И люстра на крюке висит сиротски косо… Какому бы врагу ехидно подарить похмельную любовь великоросса?.. Он, глухо отсопев, ухмылку сжав в горсти, щетину поскребёт, ремнём задавит брюхо: «Сударыня, прости!» — сударыня простит. И чарку поднесет, и корку даст — занюхать…

КАИР

Хоть не знаю, где сменится праздник постом — в этой области глухо и мглисто, — но себя осеняю широким крестом на глазах у фундаменталиста. Хулиганка с отсутствием чувства беды, голоногая стерва, холера! Так во все времена — с пустяка, с ерунды — начинаются войны за веру.

ВОСЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ

Закрыть Америку. Остаться тет-а-тет с забавной географией по Швейку. Не вешать маскарадных эполет на слабое изделье местной швейки. Не доводить до драки каждый спор, где в равенстве «менты» — «минтай» — «ментальный». Не ковырять болячки до тех пор, пока врачи не выдохнут: «Летальный!..» Дать выбродиться глупому вину. Решить, что неизбежен этот климат. И бросить перекладывать вину на тех, что всё равно её не имут.

* * *

Что упало — пропало. Мы равных кровей, в этой скачке летим голова к голове, под трибун «у-лю-лю» — ты пылишь, я пылю. Обойдёшь — ненавижу. Догонишь — люблю. Хлещет паром из пор — он горяч и упруг! Мы не видим в упор отстающих на круг. Мы не помним, как выглядят лица в анфас: профиль к профилю — страшный от скошенных глаз. Голова к голове жизнь копытим к нулю. Обойдёшь — ненавижу. Догонишь — люблю. Но становятся уже и уже круги… Ты не смеешь отстать! Ну, беги же! Беги…

* * *

Ищу своё лицо — Сегодня во вчерашнем… Дружила с подлецом — сегодня стало страшно, сегодня ноет зуб, как совести бы надо, — стираю краску с губ, а там опять помада… Как будто тонкий лёд подошвой прогибаю… Как будто кто-то врёт, а я ему киваю… Ищу, ищу, ищу песчинки в мути споров, себя себе прощу, когда найду опору — хоть в Бога, хоть в зарю грядущего поверя, хоть в то, что говорю, но только в полной мере.

* * *

Лопухи вдоль обочины, Воздух вязок и тих. Бездорожная вотчина Из обочин одних. Отче наш! Обносились мы, Сбили в кровь башмаки, А пути не осилили До молочной реки. Ладим жидкое хлебово, Льем кондер в котелки, Чтоб дорогу не плёвую Помянуть по-людски. Ну и пусть, что не пожили, Сами выбрав суму, — Нам бы Царствие Божие, Нет — так всё ни к чему!

* * *

Моё поколение, рожденное и созревшее от потепления, до потепления, упавшее не орлами, а решками, и невостребованное временем, закрывшее брешь между шестидесятыми и восьмидесятыми, рассыпанное на инертные атомы, молчаливое — хоть режь, не ломаное, но мятое, несъедобное, но склонное к самосъедению, самокопанию, самоубийству, мое поколение, бегущее от идолищ и мекк, мое поколение, замыкающее двадцатый век, сегодня пробует голос — хриплый и мятый, как слежавшееся белье, запоздалый от долгого неупотребления… МОЁ поколение, только МОЁ, да станешь ты гумусом ВОСКРЕСЕНИЯ!