Пучина

Оттащив остатки лодки к ближайшему дереву, Вингри соорудил себе шалаш. Помня, какие в данной местности яростные дожди, он сильно не беспокоился о воде. Соорудив достаточно большую ловушку, он оставил эти заботы на потом. Сейчас же надо было найти чего-то съестного. Подобрав камень поострее, он отправился вглубь леса, не забывая отмечать направление на каждом десятом стволе. Лес был самым обычным, таким же, как и на его родине в Империи. Лишь Бог знает, что надоумило его стать моряком, и вопреки воле отца он стал юнгой на речном судне, потом добрался до Восточного моря, где и взошёл на первый настоящий корабль. Теперь же он здесь. Но он отбросил все лишние мысли в сторону и принялся внимательно исследовать округу. Примерно через тридцать отметок он вышел на поляну. По её краю росло множество кустов красных ягод. А в самом центре возвышался камень. Нет, скорее некий обелиск, поскольку он был украшен витиеватой и таинственной резьбой. Больше на поляне ничего не было. К ней не выводила протоптанная тропа, и кусты никто не прорубал. Это место было уже очень давно заброшено. Осмотревшись и набрав больше ягод, он всё же заметил блеск в траве у обелиска. Подойдя к нему с известной долей опаски, Вингри обнаружил россыпь блестящих на солнце камней. Подобные им были популярны на севере, и он знал, как они назывались. Это был обсидиан. Он красив сам собой, но его можно было использовать и по прямому назначению – как нож или небольшой топорик. Осколков было столько, что за раз их всех не унести, а потому запомнив место, Вингри отправился домой, а домом стал ему шалаш. Там он оставил ягоды по подстилке из листьев, а сам принялся за обсидиан. К вечеру у него из имеющихся запасов камня вышло три ножа, огниво и один топорик, хрупкий, но кусты не были привередливы. К этому времени со стороны горы начали подходить грозовые тучи, поэтому он заготовил ещё больше ловушек для воды. Перекусив ягодами, которые оказались вполне сносными на вкус, отдававшими лёгкой кислинкой, он лёг спать. Ночь была ужасна, ветер так и дул, причём не со стороны моря, а из леса. С собой он приносил чудовищные завывания, от которых кровь стыла в жилах. Но дождь лил и заполнял ловушки, а большего Вингри и не требовалось.

Ночь прошла быстро. К удивлению Вингри, она совершенно не была холодной, хоть костра он и не разводил. Перекусив ягодами и отхлебнув воды, он отправился обратно к обелиску. Неясное чувство манило его к нему, но он списывал это на остатки так необходимого обсидиана. К полудню он перенёс все большие осколки и смастерил из них несколько копий. Одно для рыбалки, а другие для охоты. Он не знал, какие звери водятся на этом острове, но чувство тревоги его не покидало. Только после всего этого он решил отправиться дальше на разведку. Пройдя от обелиска вглубь ещё на триста рубцов, он вышел сквозь кусты на тропу. Была она по виду старой, заросшей травой, но это была тропа – признак крупной жизни на острове. Рискнув пойти вверх по ней, он вышел к роднику, от которого брала начало небольшая речушка. К большому удивлению Вингри, на камнях родника были высечены похожие символы, которые он видел на обелиске. Пометив это место у себя в голове, он пошёл дальше, ведь солнце ещё было высоко. Дул лёгкий прохладный ветерок, сбивавший жару. Вдали пели птицы. По ощущениям Вингри жизнь кипела на острове, но только не рядом с ним. Он был прокажённым, от которого все шарахались, а иначе и не объяснить того, что он не встретил ни единой живности за столь долгий срок. Он её слышал, но всё время она была где-то вдалеке, как будто между ними была неясная и невидимая стена. Так он скитался ещё некоторое время, а затем решил вернуться к роднику – там он приметил песчаник, из которого можно было изготовить плиту. Дотащив камень до дома, он принялся ловить рыбу до самого захода солнца. На ужин у него были поджаренная рыба, натёртая красными ягодами, и свежие коренья. Без соли есть всё это было трудно, но он держался. На следующий день он заготовил большой песчаник с углублением для воды – так он планировал добывать морскую соль, выставив всё это на солнцепёк.

Следующие несколько дней он решил потратить на обустройство своего пристанища. Обломки лодки были ненадёжным укрытием, а потому он решил заделать платы кустарником и опавшими листьями, благо и того, и другого было в избытке. Он потратил на это добрую часть дня. Съев одну рыбину, уже с солью, он прилёг на лежанку и уснул.

Сон его был тяжёлым и прерывистым. Ему всё время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Стоило только открыть глаза, как ему чудились кроваво-красные глаза, маячащие где-то вдалеке; ему собственной кожей ощущал присутствие различных монстров. Именно монстров, почему так – он не мог объяснить. Не мог он принять зверский и хлюпающий топот за скачки зайца. А звуки, какие звуки он слышал! Они проникали сразу в душу, терзали её сотнями когтей, рвали на части и собирали вновь в гротескном подобии того, что было. Эти звуки сводили Вингри с ума. Он не мог спать, но и лежать в полной темноте – это уже сродни пытке.

Шёпот и завывания зверья продолжались до самого восхода. Стоило первым лучам солнца проникнуть из-за горизонта, как тьма ночи рассеивалась, а с ней прошла и душевная мука. К концу ночи Вингри покрылся весь холодным и склизким потом, от которого хотелось скорее избавиться. Что он и сделал. Только после водных процедур он отправился дальше вглубь леса. Вооружившись копьём, он осторожно пробирался сквозь густые заросли шиповника. Где-то вдалеке пели птицы, и дятлы стучали по вековым деревьям. Но Вингри не видел никого. Всё было пусто. Пройдя весь отмеченный путь, он с неуверенностью шагнул дальше вглубь леса. Пройдя не меньше лиги, он оказался перед небольшим озером. Было оно правильной круглой формы, как будто бы огромный архитектор очертил его огромным циркулем. Берега озера были вымощены чёрным камнем, исписанным таинственными узорами. Через равный промежуток вокруг озера возвышались статуи. Были они старыми и позеленевшими, многие осыпались и покрылись мхом, но все они всё ещё внушали собой благоговейный ужас. Что-то было в этих статуях непонятного, таинственного и неизвестного. Вингри побывал во множестве стран и видел множество архитектурных стилей, но эти статуи… они выходили за рамки всего, что он знал. Они были высечены в насмешку надо всеми. Таинственные сгорбленные карлики, смотрящие вглубь озера своими выпученными глазами. Если к ним внимательно присмотреться, то они становились похожи больше на рыб, чем на людей. От этого в душе Вингри всё упало.

– Неужели я попал на заброшенный остров, где чтят языческих богов!? – в сердцах воскликнул он.

И поначалу в ответ ему была тишина, но чем дольше Вингри стоял у озера и смотрел на эти чудовищные статуи, тем отчётливее в его голове звучали голоса. Они говорили на непонятном, певучем языке, столь противным и тлетворным, что у него сразу же разболелась голова. Эти голоса смеялись над ним. Их мерзкое хихиканье набатом отдавалось в ушах. Это было в высшей мере ужасно, а потому Вингри убежал от водоёма в ужасе и страхе, ни разу не оглянувшись назад. А сзади все эти статуи повернулись к нему и их выпученные рыбьи глаза внимательно смотрели ему в спину. Они продолжали хихикать и говорить что-то на своём, но Вингри уже не обращал на это внимания. Он бежал сломя голову сквозь кусты и прочие заросли, совершенно забыв про отметки на деревьях. Но отточенное чутьё вывело его к шалашу. В это время день как раз подходил к концу, а потому он развёл долгий костёр и сразу же улёгся спать, чтобы забыть всё это. Но даже во сне, глубоком и тревожном, он слышал хихиканье забытых идолов. Они смотрели на него своими рыбьими глазами, в которых читалось что-то забытое, что-то потустороннее. Во сне он кричал, ворочался на месте, рвал волосы у себя на голове, но это тёмный шёпот слышался всё отчётливее и отчётливее, он проникал в саму душу морехода; от него не было спасения.

Проснулся Вингри в холодном поту. Проворчав что-то нераздельное, он пошёл умываться к морю. Но дойдя до берега, он встал как вкопанный. Его разум на мгновение отключился от того, что он увидел. А увиденное было ужасно во всех смыслах. Вингри был в крови с головы до пят. Вся его белая одежда моряка стала бардовой от засохшей крови. Сняв одежду, он принялся внимательно осматривать своё тело – видимых повреждений на нём не было, что не могло не радовать. Но железное зловоние крови, исходившее от одежды, вносило свою лепту в парадоксальность происходящего. Не трудно было догадаться, что виной всему были те идолы у озера. Этот остров таил в себе множество загадок; и чтобы выжить на нём, нужно разгадать их все – к такому выводу пришёл Вингри. А потому он быстро собрал вещи для похода и отправился вглубь леса на поиски ответов. Сначала он хотел посетить обелиск, который нашёл первым. Тот стоял на том же месте, ни капельки не изменившись. Это обрадовало Вингри. Сорвав большой лист папоротника, он принялся угольком переносить узоры с обелиска. Потратив на это с полчаса, он двинулся дальше.

Вскоре он добрался до водоёма со статуями. Они стояли всё также. Но одно изменение всё же было. На одном из изваяний верёвкой было прикреплено послание на куске бересты. Схватив его, Вингри принялся жадно читать крохотный текст. Он гласил:

“Прошло пять дней с момента кораблекрушения. Нас (Вилиема, Корта и Федерика) выбросило на восточную окраину острова. Какое-то время всё было нормально (для переживших кораблекрушение), но потом начали происходить странности. В лесу мы обнаружили непонятные обелиски, заросшие травой. Мы не придали этому никакого значение, а зря! Что началось после этого, невозможно описать. Оно не поддаётся никакой логике (хоть я в ней и не селён). Поначалу это был просто шум, затем крики. Мы были в отчаянии. Корта отправился вглубь острова, где и нашёл это место. Вернулся он благополучно. Но после его возвращения начался сущий ад. Голоса. Голоса не смолкали ни на минуту. Они сопровождали нас везде, и во сне, и наяву. Это сводило нас с ума. И вот, мы решили отправиться вглубь острова, чтобы найти ответы. Иного выбора у нас нет. Если это кто-то читает, значит, мы не вернулись. Для выживших – если идти по лесу на восток (следя за пометками на деревьях), то вы выйдете на нашу стоянку. Там вы найдёте все наши припасы и заготовку плота, которую мы начали делать втроём. Думаю, нам они ни к чему, а вам (выжившим) может спасти жизнь. На этом прощаюсь со всеми вами и с миром. Да хранят вас боги, какими бы они не были”.

Придя на место, Вингри увидел лишь хаос и разгром. Шалаши были завалены; угли из очага валялись, где попало; ловушку для воды были пусты, несмотря на недавний дождь. Всё, всё была в ужасном бардаке. Сразу становилось понятно, что отбывали парни как в последний путь и уже не надеялись вернуться живыми. Это удручающее зрелище лишь больше пошатнуло уже изрядно поношенную психику Вингри. Он уже слышал голоса, о которых говорилось в записке, а значит и ему недолго осталось до умопомешательства. Собрав всё ценное, что смог найти в разрухе, он вернулся к своему шалашу. На удивление, они оказались не так далеко, если идти напрямую. Но по какой-то причине они никак не контактировали друг с другом.

Вингри решил ждать. Он не собирался лесть сломя голову в горы. Ему нужна была определённая подготовка. По крайней мере, так он сам для себя оправдывал свою трусость. Голоса вернулись ближе к ночи. Они что-то шептали ему, но слов было не разобрать. Они были витиеватые и протяжные, как церковные песнопения., коими они, по мнению Вингри и являлись. Наутро он снова проснулся весь в крови. Всё тело испытывало до безумия сильную жажду, как если бы он пил морскую воду. Чтобы отвлечься от всего этого кошмара наяву, он принялся ещё больше обустраивать свой лагерь. Добавил пару сигнальных ловушек, вырыл несколько волчьих ям на подходе, и поставил косой и дряхлый частокол. Так он чувствовал себя в безопасности. Так он хотел думать. Но голоса никуда не пропадали. Они становились всё громче и громче; и в какой-то момент слились в гротескный хорал, от которого у Вингри пошла кровь из ушей. Он понимал, что теряет власть над собственным сознанием; что если обождать ещё чуть-чуть, то он точно сойдёт с ума. Оставался лишь один выход – идти вглубь острова, к той проклятой горе. Только там он сможет найти все ответы на вопросы, которые копились все эти дни.

Но снова над ним взыграла трусость. Он решил обождать ещё один день; лучше подготовится; собрать все силы в кулак. Он и сам не понимал свою нерешительность. Он был моряком, гордым и умелым. Он плавал в таких морях, куда здравомыслящий и не сунется; он переживал такие шторма, что одному богу известно как. Он был силён и крепок – здоровенный лоб, способный с одного удара уложить любого. Но он боялся.

Он проснулся ближе к утру, в самый холодный предрассветный час, от жалобного крика. По ощущениям он был совсем близко. В той стороне Вингри установил одну из волчьих ям. Схватив копья, он отправился в путь, страшась зажечь факел. Как и ожидалось, в яму попал зверь. Это была молодая лосиха, неизвестно каким чудом оказавшаяся на этом острове, но Вингри уже давно перестал задавать себе такие глупые вопросы. Насилу дотащив тушу до лагеря, он принялся сооружать козла для разделки. К полудню у него уже жарилась печень, а прочее мясо, порезанное с великим трудом, коптилось над большим костром. Требуху же он закопал подальше от лагеря, чтобы они не привлекали к нему падальщиков, какими бы они не были. Из желудка и жил он сделал себе бурдюк, достаточно большой и крепкий. Из остатков он, не без трудностей, смастерил себе несколько пращей. К вечеру всё было готово для похода. У него был провиант, вода и оружие. Эти три переменные должны были обеспечить его выживаемость в пути.

Чем выше Вингри поднимался, тем страннее становился лес. Он был пустой и тёмный, хоть сейчас и был полдень. Солнце пекло нещадно, но стоило зайти в тень кроны, как становилось холодно, как зимой. Пели птицы, но где-то вдалеке, самих их Вингри нигде не видел. Примерно к вечеру дня на пути начали попадаться признаки пребывания людей. То тлеющее огнище, то завалившийся шалаш – всё это пугало Вингри до холодного пота. Он не знал, кем были оставлены эти следы, но его мысли сами собой возвращались к его товарищам по кораблю. “Возможно, это Вилиеам и его отряд” – так он себя успокаивал. Он шёл всё дальше и дальше в горы без устали, как будто бы его что-то гнало туда, что-то звало. Голоса в голове становились всё отчётливее и громче. Вингри с трудом удавалось различать среди всего этого демонического хорала свои собственные мысли. Он прорубал себе дорогу сквозь ореховые заросли, пока не вышел на небольшую поляну. Была она ровной по краям – деревья отступали от неё, как от прокажённой. Одна лишь жухлая трава укрывала землю. А впереди, по ту сторону, зиял провал пещеры, откуда порывами вылетал гнилостный и затхлый ветер, от которого сразу же становилось дурно. Первой мыслью Вингри было – бежать, бежать без оглядки, куда глаза глядят. Это место внушало ему страх больший, чем он испытывал до этого. Он решил сначала осмотреть саму поляну. Что-то было в ней противоестественное, что-то злобное. Нагнувшись и сорвав пару пучков сухой и колючей травы, он обнаружил камень. Расчистив ещё небольшое пространство, он понял, что стоит на каменной площадке, испещренной таинственными и жуткими символами. Такие он уже видел на обелисках. Лишь после получаса сомнений и тяжких дум, Вингри решился зайти в пещеру. И стоило ему сделать один шаг внутрь, как свет померк.