Пыль

Нельсон и София пошли первыми, чтобы расчищать для них лестницу. Следом шли Джульетта и Лукас, держа сундук за боковые ручки, как пара носильщиков. Джульетте пришло в голову, что это еще одно нарушение Пакта: люди в серебристых комбинезонах выполняют работу носильщиков. Сколько еще законов она может нарушить сейчас, занимая должность с обязанностью все эти законы поддерживать? И хватит ли у нее доводов для оправдания своих действий?

Потом ее мысли переместились от собственного лицемерия к далекому туннелю, к новостям о том, что Кортни пробилась в соседнее укрытие, а Соло и дети в безопасности. Она очень жалела, что не может быть внизу с ними, но там сейчас хотя бы ее отец. Поначалу тот не желал играть какую-либо роль в ее походе наружу, а потом не хотел оставлять ее, чтобы вместо этого осмотреть детей. Джульетта убедила его, что они приняли достаточно мер предосторожности, и в проверке ее здоровья не будет нужды.

Сундук раскачивался и постукивал о перила, и она пыталась сосредоточиться на первоочередной задаче.

— Ты как, справляешься? — спросил Лукас.

— И как только носильщики такое выдерживают? — пожаловалась она, меняя руку.

Вес подбитого свинцом сундука тянул вниз, а сам он мешал идти. Лукас шел ниже, поэтому мог идти по центру лестницы, выпрямив руку, — на вид так было гораздо удобнее. Идя выше, она не могла нести сундук таким же образом. На очередной лестничной площадке она заставила Лукаса подождать, сняла пояс, привязала его к ручке сундука, а на втором конце сделала петлю и надела ее на плечо — она видела, что так поступали носильщики. Это позволило ей идти сбоку от сундука, принимая его вес на бедро, — так носильщики переносили для похорон черные мешки с телами умерших. После очередного этажа нести стало почти удобно, и Джульетта даже увидела некую привлекательность в работе носильщиков. Она давала время для размышлений. Разум отдыхал, пока перемещалось тело. Но тут она подумала о черных мешках и о том, что они с Лукасом несут, и ее мысли обрели мрачноватый оттенок.

— Как ты? — спросила она Лукаса после двух оборотов лестницы, пройденных в полном молчании.

— Нормально. Знаешь, я все думаю о том, что мы несем. О том, что внутри ящика.

Его мысли тоже стали мрачноватыми.

— Полагаешь, это была неудачная идея?

Он не ответил. Она так и не поняла, то ли он пожал плечом, то ли поудобнее взялся за ручку.

Они спустились еще на один пролет. Нельсон и София отгораживали по пути все двери полицейской лентой, но за ними все равно наблюдали из-за грязных стекол. Джульетта заметила пожилую женщину, прижимавшую к стеклу блестящий крест. Когда она повернулась, женщина потерла крест и поцеловала его, и Джульетта подумала об отце Венделе и его идее о том, что она несет в укрытие страх, а не надежду. Надеждой же было то, что предлагали он и церковь — некое место для существования после смерти. А страх проистекал от вероятности, что изменение мира к лучшему может сделать его хуже.

Она подождала, пока они не спустились под лестничную площадку.

— Послушай, Лукас...

— Да?

— Ты никогда не задумывался над тем, что с нами станет после смерти?

— А я и так знаю. Нас намажут маслом и съедят прямо с кочерыжкой.

Он рассмеялся над своей шуткой.

— Я серьезно. Как думаешь, наши души улетят к облакам и найдут место лучше этого?

Лукас перестал смеяться.

— Нет, — ответил он после долгой паузы. — Я думаю, что мы просто перестанем существовать.

Они спустились еще на оборот лестницы и миновали очередную площадку. Вход на этаж здесь также был закрыт и огорожен лентой в качестве меры предосторожности. Джульетта поняла, что их голоса сейчас разносятся вверх и вниз по тихому и пустому лестничному колодцу.

— Меня не волнует, что однажды меня не станет, — продолжил Лукас через какое-то время. — Меня ведь не напрягает тот факт, что меня здесь не было сто лет назад. Полагаю, что смерть будет во многом схожа с этим. Через сто лет моя жизнь будет такой же, какой была сто лет назад.

Он снова то ли перехватил удобнее ручку сундука, то ли пожал плечом — точно сказать было невозможно.

— А я тебе скажу, что остается навечно. — Он повернул голову, чтобы она услышала его наверняка, и Джульетта приготовилась услышать нечто банальное — вроде «любовь» или «твои кастрюльки».

— И что же остается навечно? — поинтересовалась она, уверенная, что пожалеет о вопросе, но чувствуя, что он хочет его услышать.

— Наши решения.

— Мы можем на минутку остановиться? — спросила Джульетта, потому что лямка натерла ей шею. Она поставила свой конец сундука на ступеньку, а Лукас придержал свой, чтобы сундук не перекосился. Осмотрев узел на лямке, она обошла сундук, чтобы поменять плечо.

— Извини, так ты сказал «наши решения»?

Лукас повернул к ней лицо:

— Да. Наши поступки. Они остаются навечно. Что бы мы ни сделали, этот поступок остается навсегда. Его уже нельзя изменить или отменить.

Она ожидала другого ответа. Когда он это произнес, в его голосе ощущалась печаль, и Джульетту тронула абсолютная простота его мысли. Слова Лукаса что-то в ней пробудили, только она не могла понять, что именно.

— Поясни, — попросила она.

Закинув петлю лямки через другое плечо, она приготовилась снова поднять сундук. Лукас опустил руку на перила и вроде бы собрался еще немного отдохнуть.

— Вот что я имел в виду: наша планета вращается вокруг солнца, так?

— Ну, раз ты утверждаешь... — рассмеялась она.

— Но это так. И Наследие, и тот человек из Первого укрытия в этом не сомневаются.

Джульетта скривилась, как будто никому из этих источников нельзя верить. Лукас проигнорировал это и продолжил:

— Это означает, что мы не существуем в одном месте. Наоборот, все наши поступки оставляют в мире... нечто вроде следа, большого кольца решений. Каждый наш поступок...

— И ошибка.

Он кивнул и вытер лоб рукавом.

— И каждая ошибка. Но и каждое наше доброе дело тоже. Они бессмертны, все до единого поступки, которые мы оставляем после себя. Даже если никто их не видит или не помнит, это не имеет значения. Тот след всегда будет состоять из того, что произошло, что мы сделали, из каждого нашего выбора. Прошлое живет вечно. Изменить его невозможно.

— И это заставляет действовать так, чтобы не облажаться, — сказала Джульетта, думая обо всех тех случаях, когда ей это не удалось, и гадая, не стал ли сундук, который они несут, новой ошибкой.

Она представила себя в огромной петле пространства: как она ссорится с отцом, теряет возлюбленного, выходит на очистку. В огромной спирали боли, подобной спуску по лестнице с кровоточащей ногой.

И эти пятна, эти следы никогда не будут смыты. Вот о чем говорил Лукас. Она всегда будет причинять боль отцу. Как бы это перефразировать? Всегда было будет. Бессмертное время. Новое правила грамматики. Всегда было будет видеть убитых друзей. У нее всегда был будет умерший брат и лишившая себя жизни мать. Всегда была будет та проклятая должность шерифа. И вернуться невозможно. Извинения не заклепки, они всего лишь признание, что нечто было сломано. И зачастую — между двумя людьми.

— Отдохнула? — спросил Лукас. — Готова идти дальше?

Но она знала, что он спрашивает не только о том, устала ли ее рука. Он обладал способностью замечать ее тайные тревоги. И острым зрением, позволявшим замечать малейшую болевую точку.

— Я в порядке, — солгала она.

И стала искать в своем прошлом какой-нибудь благородный поступок, бескровную тропу, любое прикосновение к миру, которое сделало бы его лучше. Но когда ее отправили на очистку, она отказалась. И всегда отказывалась. Она отвернулась и ушла, и уже не было никакого шанса вернуться и сделать это иначе.