Рабочие люди

— Нам не годится необъезженный конь! Расшибиться можно!

— Оставим разговоры, — приказал Моторин. — Нечего нам ждать, пока ремонтники придут. Давайте-ка сами ломать свод.

Тут не выдержал даже Тимков — третий подручный, тихий, рябой камышинский паренек: шея у него по-цыплячьи вытянулась, покатые плечи обвисли, глаза заморгали.

— Это что ж такое получается, братцы-сталинградцы? — прошепелявил он и сглотнул слюну, чтобы хоть немного смочить пересохшее от жажды и волнения горло. — Я ведь, кажись, в подручные нанимался — не в ремонтники. Мне за подсобничество деньга, чай, не пойдет. Этак я и расчет могу затребовать. Потому — договоренности такой не было: две шкуры драть.

Моторин мельком взглянул на Тимкова, процедил:

— Поможем ремонтникам — печь в два-три дня обновим. А в будущем и вообще сами поведем ремонт. Это ускорит дело.

— Что-то ты больно раскомандовался! — Прохор сплюнул. — Только я всегда имею при себе свою рабочую бдительность. Я твое самоуправство так не оставлю! Сейчас же двину к начальству!

— Двигай, — усмехнулся Моторин. — Да, смотри, скорей возвращайся помогать ремонтникам.

Прохор направился к заводоуправлению. Но на пути ему встретился брат Алексей, который любил в одиночку и всегда внезапно появляться на заводах. Немудрено, что Прохор тут же и рассказал ему о самовольстве инженера Моторина, прибавил:

— Оно, пожалуй, и вредительством попахивает.

Брат отмахнулся, прихлопнул в ладоши и заговорил своим грубовато-сильным голосом, соединяя в нем, как всегда случалось в минуты душевной удовлетворенности, строгий тон с шутливым:

— Вопрос о регулярном ремонте печей не новый. Он давно у всех навяз в зубах, словно липучая ириска с нашей самодеятельной кондитерской фабрики. Но мы его жуем, жуем, а проглотить или выплюнуть не решаемся. Отчего бы это?.. Да оттого, дорогой мой братишечка, что всегда легче идти проторенной дорогой. Для вступления же на неведомый путь нужен самый смелый, самый решительный шаг. Но его, я понимаю, не так-то легко сделать: не дай бог оступишься и угодишь в невылазную трясину. Но, похоже, Моторин сделал такой дерзкий шаг. Веди меня к нему!

Прохор понял, что брат едва ли окажется на его стороне.

Так оно и вышло в конце концов. Алексей Жарков долго беседовал с Моториным прямо у мартена, затем вызвал сюда же, на рабочую площадку, директора завода и главного инженера и провел оперативное совещание.

На прощанье он сказал шутливо Прохору:

— Ну что насупился, братишечка? Иди, иди поприветствуй «вредителя».

Под общий смех пристыженный Прохор неловко, как-то боком, приблизился к Моторину и тряхнул его руку со злостью, точно оторвать ее собрался…

VI

Двенадцатая печь, а следом, по цепной реакции, и другие мартены стали переходить на ровный дыхательный ритм. На все вопросы заезжих корреспондентов инженер Моторин неизменно отвечал: «Мы отказались от холодных печей, так как в горячих мартенах можно плавить сталь быстрее и давать каждый день по три-четыре скоростных плавки».

Но трудности, которые предвидел Моторин, да, пожалуй, и все сталевары, должны были рано или поздно сказаться. Частые остановки двенадцатой печи нарушили привычный порядок в бригаде Прохора Жаркова, и зарплата там снизилась, а затем, по все той же цепной реакции, она снизилась и в соседних бригадах. Поэтому у сталеваров нарастало скрытое недовольство Сергеем Моториным, которого втихомолку даже называли «агентом империализма». И хотя сталеварам объясняли, что возникшие трудности — временное явление, хотя сами они, по чутью рабочих людей, приученных ко всяким превратностям своего тяжелого труда, верили в скоротечность всех затруднений, полного покоя у них не было: что ни день, то все решительнее заявляли о себе чисто житейские потребности. Жены сталеваров, измученные родами, издерганные заботами женщины, в дни получек, под писк и плач многочисленных ребятишек, обвиняли мужей в утаивании денег на выпивку и не верили в искренность их объяснений; а мужья, оскорбленные неверием, всю женскую ругань, с добавочной порцией своей, переадресовывали Моторину — первопричине семейных неурядиц.

«Ну погоди, инженер! — мысленно грозился Прохор. — Ты еще узнаешь, как переть против рабочего класса! Не миновать тебе расплаты!»

Расплата наступила на глухой улочке Малой Франции. Из-за деревьев, заодно с разбойничьими снежными вихрями, выскочили парни с палками, выломанными в ближнем заборе. Не успел Моторин опомниться, как его повалили лицом в снег и начали бить с молчаливой пьяной яростью. Били больше по ногам, ибо калеченье ног всегда считалось в рабочем поселке высшей мерой самоуправного мщенья. От страшной боли Моторин хотел кричать, но ему сунули в рот какое-то тряпье, и он только глухо, бессильно хрипел и судорожно дергался под ударами.

VII

Не очень-то весело и удачливо складывался для Прохора этот первомайский вечер: родной отец обозвал его «канатом пеньковым» да еще влепил хорошую затрещину.

Из прихожей обиженный Прохор вышел во двор, чтобы встретить брата и заодно глянуть на самовар. Но о самоваре, который уже пыхтел, урчал, он тотчас же забыл. У самой калитки с ходу, со скрипом добротных тормозов, в облаке густой поселковой пыли, остановилась легковая вороненая машина с собранным позади гармошкой матерчатым верхом.

Из машины вышел озабоченный Алексей. В левой руке он держал бутылку шампанского, а правую прямо поверх калитки, еще не войдя во двор, протягивал Прохору со стремительной готовностью к пожатью, как будто и праздник для секретаря обкома был тоже хлопотливым делом.

— Видел, видел тебя на демонстрации! — проговорил он, не выпуская руку брата, распахивая калитку ударом сильной коленки. — Шел ты бравой походкой, знамя крепко держал под ветрищем! — И, как бы вспомнив, что в праздник не обойдешься без шутки, прибавил, смеясь одними светлыми глазами под чернью навесистых бровей: — Однако сейчас бы я даже бутылку шампанского не доверил тебе держать!

Прохор отмахнулся досадливо и уже собирался высказать обиду на отца, как вдруг старший брат спросил с тревогой в хрипловатом после выкриков с трибуны голосом:

— Ну, что наш старик?

— Да все вокруг стола ходит, — ответил Прохор и поморщился.

— Ага, значит, не в духе! Чего доброго, и распекать меня начнет.

— Да, сердит… Мне вот, словно мальчишке какому, подзатыльник дал. А из-за чего?.. Не понравилось ему, вишь ты, что я по-рабочему правду-матку резал. Ведь Моторин-то, Серега, знай твердит свое: не будем, не будем воевать с Германией! А я ему…

— Нет, ты обожди! — перебил Алексей. — Идем-ка лучше в дом!

— Идем, брательник. Только ты нас рассуди с Моториным.

— Хорошо, хорошо…

Будь Прохор трезвее, он, наверное, заприметил бы в движениях старшего, тридцатипятилетнего брата тревожную суетливость провинившегося мальчишки. Но Прохор думал о своем и вообще ничего не видел: и как мать, выбежавшая из кухни, припала маленькой сухонькой головкой к широкой груди Алексея, гостя редкого, залетного, и как отец, что-то буркнув под толстый, свечой оплывший нос, тряхнул сердито, с сердцем, руку сына, вместо того чтобы по-обычному приветствовать его плоским, любовно-дружеским ударом ладони в крепкое плечо и воскликнуть по-давнему, по-знакомому: «Матереешь, матереешь, чертов сын!..»

Прохор на миг отрешился от своих навязчивых мыслей лишь за столом, сидя рядом с Варварой, как раз напротив Моторина и сестры: в глаза ему совсем по-свойски блеснул пузатый графин с водкой, уши заполнил въедливый стариковский голос.

— Удостоил-таки, сынок родной, — язвил отец. — В том году не пожаловал к родителям, так спасибо тебе великое, что хоть нонче зачалил у нашей пристани-развалюхи.

Алексей заерзал на стуле, почесал висок крючковатым указательным пальцем.

— Чего елозишь? — усмехнулся отец. — Говори тост! Все-таки ты власть партийная.