Рабочие люди

Правда, поначалу не все ладилось. Все печи, на какую ни взгляни (а всего их, подопечных, было у нее восемь), казались Оленьке одинаково чумазыми, ворчливыми; у каждой из щитовых заслонок с кружками-гляделками выбивался острыми клиньями огонь; при каждой суетились сталевары в прожженных рубашках, в выцветших кепках с прикрепленными к козырькам синими квадратными стеклышками; подле каждой легко крутились подвесные завалочные машины с длинными стволами-хоботами, которые заученно поддевали с железных лотков заранее приготовленные ванночки-мульды с шихтой и затем, развернувшись, совали их в жадные печные окна…

Словом, все эти восемь печей казались Оленьке близнецами, и поэтому случалось, что она впопыхах пробегала нужную четырнадцатую печь и отдавала талончик с химическим анализом на тринадцатой или, что еще хуже, на десятой печи. Пока ошибка выяснялась, уходила минута, а то и две, и Оленька расстраивалась до слез, особенно если какой-нибудь до смерти усталый краснолицый сталевар гаркнет: «Эх ты, скороспелка! С тобой скоростную плавку не сваришь, хоть весь потом облейся!»

Так, с виду простенькая работа телефонистки (а в сущности, обыкновенной посыльной) неожиданно обернулась тяжелым изнурительным трудом. С завода Оленька возвращалась с одной мыслью: поскорей бы добраться до дома и вдоволь там, обезноженной, насидеться! К тому же простодушная надежда на то, что она часто будет встречаться с Моториным в цехе и выходить с ним из проходной, на зависть старым школьным подругам, — эта надежда не сбылась: то Моторин должен был работать в ночную смену, то Оленька в дневную…

Тем отраднее было совпадение смен и тем радостнее встречи! В такие дни Оленька испытывала праздничное настроение. Каблучки ее матерчатых туфелек уже с особенной звонкостью пристукивали по железному рубчатому полу: ведь она в своем черном халатике, крепко схваченном в поясе кушаком, с развевающимся платочком и прыгающей мальчишеской челкой, мчалась к двенадцатой печи — его печи!..

IV

— Ой, я же совсем, совсем забылась! — вдруг воскликнула Оленька. — Который теперь час?

— Шестой, — ответил Сергей.

— Как, уже шестой? — почти ужаснулась Оленька. — Да ведь нас же ждут!

Со свойственной ей быстротой в принятии решений она схватила Сергея за руку и увлекла его за собой вниз по тропе…

Передохнули оба только за трамвайной линией, когда уже позади осталась бедовая Нахаловка. Теперь впереди, за Банным оврагом, виднелся другой поселок — каменный, из трех-, четырехэтажных зданий светлой побелки, с балконами и мансардами, — новорожденный поселок Металлургов, возникший на месте старой Русской деревни, замкнувший дымный многотрубный «Красный Октябрь» в свою нарядную оправу.

Сергей и Оленька вышли на главную поселковую улицу и целых полтора километра проталкивались сквозь людские толпы, пока наконец не выбрались в затишье одноэтажной Малой Франции.

— Так ты не забыл свое обещание сказать, отчего тебе грустно? — напомнила Оленька.

— Нет, не забыл, — отвечал Сергей с подавленным вздохом. — Вот придем к тебе — и скажу…

Вскоре из-за вишневой поросли проглянул самый крайний домик, где жили Жарковы. Оленька шутливо, явно подбадривая, подтолкнула Сергея к калитке и следом за парнем ступила на тесный дворик.

Это подталкивание оказалось кстати: навстречу, держа огромный семейный самовар, вышел из дома кудреватый, смуглый, черноглазый, как цыган, Прохор Жарков.

— Мое вам с кисточкой! — шутовски приветствовал он и тут же покачнулся, якобы под тяжестью самовара. — Пламенный салют жениху и его невесте!

Оленька прервала с брезгливой досадой:

— Оставь свой дурацкий тон!

— А зачем? — Прохор звучно отрыгнул. — Сегодня праздник. Пей, веселись, выкаблучивайся!

Его широкое лицо лоснилось той профессиональной огненной краснотой, которая сразу выделяет сталевара из группы горожан; однако сейчас в этой обычной красноте было что-то паляще-знойное, доведенное до предела, и Оленька догадалась: брат уже успел хватить лишнего.

— Да что же ты держишь самовар? — нахмурилась она. — Поставь его на землю! Сейчас Сергей протянет тебе руку в знак примирения и дружбы.

Но Прохор не опустил самовар, чтобы как раз не пожимать руку инженера, и буркнул:

— Нам не мириться, а прощаться надо.

Оленька сразу насторожилась:

— О каком прощанье идет речь?

— А ты разве ничего не знаешь? — громко, отчетливо, явно трезвея, произнес Прохор. — Ведь твой суженый в Германию уезжает.

— Как уезжает? Почему? — переспросила Оленька, и в глазах ее стало темнеть. — Да нет, не может быть!.. Да как же это сразу взять и уехать?.. Нет, нет!

— Чего там «нет»! — рассердился Прохор. — Всем в цехе известно, что в порядке обмена специалистами он катит в Германию, на выучку к господину фон Круппу. Одна ты, святая невинность, ничего не знаешь!

Оленька перевела взгляд на Моторина, прошептала:

— Значит, ты мне это хотел сказать?

Сергей кивнул:

— Да, хотел и страшился… Не желал тебе портить праздник… Но через год я вернусь.

— Дай-то бог! — усмехнулся Прохор. — А вообще-то чертовщина получается. Твой женишок тут у сарептских немцев воспитывался, а там, в Германии, видать, продолжит свое воспитание под началом обер-мастеров со свастикой. Они там быстро его приручат! Потому — нет в нем нашей рабочей косточки, никогда с нами не жил душа в душу, выпить брезговал.

— Да как ты, забулдыга, смеешь так говорить! — Ольга притопнула ногой, и слезы брызнули из ее глаз, заслонили мутной пеленой весь праздничный мир.

Но тут Сергей хладнокровно произнес:

— Ты сама слышала, как твой брат назвал нас женихом и невестой… Да, отныне ты моя невеста, и ты будешь ждать своего жениха. Ведь так?

— Так, так, — просияли сквозь слезы любящие глаза. — Только ты никогда не забывай меня!

Глава вторая Прохор Жарков

I

Когда сестра и Моторин вошли в дом, Прохор, несмотря на пьяную расслабленность, мигом поставил самовар на пробившуюся сбоку от крыльца изумрудную травку, ловко стянул с правой ноги хромовый сапог и, съежив его гармошкой, стал раздувать уголья, а раздув, снова напялил этот зеркально-черный сапог на свою короткую бочковатую ногу. Затем, запустив такую же короткую, но жилистую и суховатую, точно подсушенную на огне, руку в глубокий карман фасонисто выпущенных над сапогами широченных брюк, он извлек оттуда «маленькую», тут же отхлебнул водку со сладким присосом и прижмуром своих горячих цыганских глаз, обтер рукавом белой рубашки толстые, с выворотом, чувственные губы и лишь после этого, распаленный, поднялся со двора на крыльцо…

В первый день праздника Жарковы, по традиции, собирались тесным семейным кружком. На столе, в ожидании еще одного Жаркова — Алексея Савельевича, давно уже томились всевозможные закуски на тарелках и в раскрытых консервных банках, как бы хороводящие вокруг прозрачнейшего искристого графина. А из кухни наплывали сытные запахи горячих пирогов; и оттуда же, словно тихая мышка, нет-нет да и выглядывала хозяйка Олимпиада Федоровна, вопрошающе поблескивала черными бусинками глаз: «Ну как, не явился Алеша?» — и, видя, что нет, скрывалась так же бесшумно…